1. Добро пожаловать в раздел творчества по Песни Льда и Пламени!
    Полезная информация для авторов: Правила оформления фанфиков (читать перед размещением!) Бета-ридинг
    И для читателей: Поиск фанфиков по ключевым словам Рекомендации и обсуждение фанфиков
    Популярные пейринги: СанСан Трамси
    Популярные герои: Арья Старк Бриенна Тарт Дейенерис Таргариен Джейме Ланнистер Джон Сноу Кейтилин Талли Лианна Старк Мизинец Нед Старк Рамси Болтон Рейегар Таргариен Робб Старк Русе Болтон Сандор Клиган Санса Старк Серсея Ланнистер Станнис Баратеон Теон Грейджой
    Другие фильтры: лучшее не перевод перевод юморвсе
    Игры и конкурсы: Минифики по запросу Флэшмоб «Теплые истории»Шахматная лавочкаНовогодний Вестерос или Рождественское чудо
    Внимание! Отдельные фанфики могут иметь рейтинг 18+. Посещая этот раздел вы гарантируете что достигли 18 лет. Все персонажи, размещенных в разделе произведений, являются совершеннолетними.

Гет Фанфик: Это было у моря

Тема в разделе "Фанфикшн (в т.ч. 18+)", создана пользователем Maellon, 28 сен 2016.

  1. Maellon

    Maellon Наемник

    Название: Это было у моря
    Фандом: сериал/сага
    Автор: Maellon
    Ссылка на оригинал: (если перевод) не перевод
    Бета:
    Категория: гет
    Размер: Макси (204000+ слов)
    Пейринг/Персонажи: СанСан, Джоффри Баратеон, Серсея Ланнистер, Оленна Тирелл,Петир Бейлиш и прочие
    Рейтинг:NC-17
    Жанр:Драма, Ангст , AU, Романс,
    Предупреждения:ООС, Нонкон, Наличие жаргона/ грубой лексики.
    Краткое содержание:Мир, почти что наш. Одинокая девочка, недавно потерявшая отца, приезжает в курортный городок, чтобы провести каникулы с дальними родственниками, в богатом доме Серсеи и ее сына Джоффри, поп-звезды. Что за опыт получит Санса на новом месте, где у нее нет ни друзей, ни надежд?
    Примечание автора: Первый мой опыт в подобного рода текстах да и вообще в художественной прозе. Так что прошу сильно какашками тапками не кидаться, но буду рада и благодарна вам за указявки про очепятки и стилистику, высказанные в вежливой форме.
    Дисклеймер: всё принадлежит Мартину/НВО.
    Статус: в процессе

    Оглавление

    Часть первая. Интермедия 1. Санса I






     
    Последнее редактирование: 8 ноя 2016
    Silverwing, Alinka, kety toy и 8 другим нравится это.
  2. Maellon

    Maellon Наемник

    Интермедия 1.

    За окном синели сумерки. Закат медленно сползал радугой по гостиничным окнам, мимолетом окрашивая оранжевой охрой неровные блоки стен и утекая в воронки золотушных бархатцев, упорно переживающих засуху в больших глиняных амфорах возле дверей. С дивана в холле были видны только полосы парковки возле гостиницы и эти самые рыжие, потрескавшиеся, унылые горшки. Кто-то затушил сигаретный окурок в одном из них, прямо рядом с чахлыми кустиками цветов, и теперь тот торчал оттуда дурацкой недоделанной буквой «г», диссонируя цветом и присутствием с густым золотистым оттенком бархатцев.

    Делать было совершенно нечего, казалось, ожидание длилось уже часами, даже жесткая красная ткань дивана под коленками стала влажной, хоть в холле и работал кондиционер. Почему-то мерзло за ушами.

    Гостиничные автоматизированные двери разошлись, неприятно взвизгнув, и впустили в холл пожилую даму в дизайнерских джинсах с вышивкой, сидящих на ней мешком и в футболке с древом жизни. Вместе с дамой в холл вплыла изрядная порция летних сумерек, теплая как парное молоко, пахнущая магнолиями и сигаретным дымом. Дама просеменила по холлу мимо пустой гостиничной стойки в застеленный несвежей ковровой дорожкой коридор. Санса вздохнула и с трудом скинула кеды, помогая себе вспотевшими пальцами ног, скользящими по кромке обуви, не желающей поддаваться. Вечер только начинался, а ожидание грозило затянуться.

    Стоило бы сходить в номер и взять кофту. Или телефон. Или заодно уже и кошелек, чтобы купить чипсов или шоколадку в автомате. Беда в том, что в шортах не было карманов, что означало неизбежную надобность возвращаться в номер и относить вещи обратно, а так Санса могла и пропустить того, кого она ждала. Ну его в лес, ужин. Перед поездкой Санса клятвенно заверила мать, что будет «хорошо питаться», что свелось к гостиничному «континентальному завтраку» (тут можно было оторваться кофе и булочками), салатику в кафе на обед в компании бедолаг-подростков, приехавших в этот курортный городок на серию концертов возлюбленного кумира. От такой компании и салатик в горло не лез, да и неохота было есть. Жара тоже образом не способствовала, а уж настроение…А ужин отдай врагу, кто-то сказал когда-то. Вот так и выходило на сегодня, понять бы еще кто враг…Санса устроилась поудобнее на жесткой, видавшей виды поверхности дивана - стоило попытаться припомнить все, что произошло с момента ее приезда в этот «райский уголок», расставить это по местам – возможно, что-то она упустила из виду, и при вторичном анализе эта так нужная ей сейчас деталь все же покажет свой краешек среди всего того сумбура, что наполнил память Сансы за последние недели. В конце концов время - было единственным, на что она теперь могла рассчитывать. Больше союзников у нее не было.


    Санса I

    Возлюбленный всеми кумир приходился ей троюродным братом. Видимо поэтому-то к ней и подсаживались разнообразные барышни за обедом. Говорить Сансе с ними было тяжеловато — репертуар брата вызывал у нее содрогания, но иного порядка, чем у восторженных барышень. В обычное время вкусы Сансы плавали от классической музыки до тяжелого рока, и все эти поп-концерты, посещаемые ею из родственного долга, — отказываться от бесплатных навязанных билетов она еще не осмеливалась — уже вызвали немалое пресыщение. Временами накатывало желание спорить, доказывать, сыпать терминами, сравнениями и гадостями, но, хоть подобные желания еще и преследовали Сансу по причине нежного возраста и неистребимого максимализма, подавлять их она уже давно научилась. Когда рядом с тобой человек чувствующий любое дуновение ветра, словно с него содрали кожу, быстро учишься дипломатии — возраст перестает играть роль и навязывать поведение. Все наносное смывает волной горя и страха, — остается только костяк, составляющий сущность человека — без прикрас, как есть, жесткий, без флёра условностей и эмоций.
    Так что Санса не спорила, не читала барышням нотаций, преимущественно молчала в салат или отвечала односложно. В гостинице про нее ходили всяческие слухи — из-за приближенности к «королю». Приближенность эта была весьма условна, но факт остается фактом: он был ее родственником, и она была вхожа в его дом и в его круг. Ее братец, к слову, был прекрасным объектом для наблюдения — а Санса была любопытна — даже семейные невзгоды пока не выжгли в ней этого врожденного любопытства. Он был хорош собой, остроумен, избалован славой сызмальства, напичкан деньгами и тошнотворной самовлюбленностью. Наблюдать за ним надо было исподтишка, незаметно, не привлекая к себе внимания, — приближаться было опасно, потому как в процессе выяснилось, что, будучи недалекого ума, юноша еще и питал пристрастие к неприятным забавам. Да, Джофф был жесток, как может быть жесток избалованный подросток, не испытавший в жизни ни потрясений, ни горя, и все бы ничего, если бы к этому не приплюсовывалась какая-то внутренняя изощренность, потребность чужих страданий. Похоже, это единственное, что могло его насытить или развлечь. Книгами он не интересовался, а если и интересовался, то весьма специфическими темами, втайне от матери и поклонников. Он прекрасно соображал, что нужно для подстегивания популярности, периодически публикуя булавочные посты в соцсетях с той или иной приближенной, снятые «не им» а-ля папарацци. А время, не занятое репетициями и фотосессиями для журналов и поклонниц, он тратил на званные вечеринки или на часы в «семейном кругу», когда он, вальяжно развалясь в кресле, спесиво доказывал матери, что все эти песенки конечно, дрянь, но не так оно сложно, если эти тупые деффки (он говорил именно «деффки» с присвистом пропуская воздух меж отбеленных жемчужных зубов, что упирались в пухлую как у купидона нижнюю губу) так фанатеют и платят за эту чушь, почему бы и не кривляться, собственно… Мать, хорошо сохранившаяся белокурая красивая дама с римским профилем, иронично улыбаясь, царственно и сдержанно возражала на тему содержания песен, и, казалось, только ради приличия добавляла свое вечное: «Джоффри, выбирай выражения!»
    Санса холодела от внезапно накатывающих приливов ненависти и с упоением вгрызалась в свои короткие, до мяса остриженные ногти, в заусенцы, во что угодно попадающее под зубы, лишь бы смолчать. Ее собственная мать за последний период времени задолжала изрядную сумму наличных своей двоюродной сестре. Будучи в совершенно распластанном душевном состоянии, она никак не могла войти в роль главы семьи и разобраться с чудовищным количеством дел, навалившихся на нее после смерти отца, — так что выступать было совершенно нельзя, недопустимо. Санса изначально понимала, что у нее могут возникнуть недомолвки с родственниками, и, желая избежать неприятностей, отклонила любезное предложение двоюродной тетки остановиться у них в снятом на время гастрольного тура Джоффри особняке. Она поселилась в небольшой гостинице, рядом с их домом, вместе с прочими девочками, приехавшими на эту серию концертов и желающими быть поближе к своему идолу.
    Каждый вечер Санса ходила на ужин к родственникам, ела костлявую форель, запеченную в глине, или кровавый ростбиф, или еще что-нибудь столь же изысканное, и, завесившись слишком короткими для этой цели волосами, смотрела исподлобья на избранных приглашенных. На беду волосы ее пламенели из любого угла, с которым она пыталась слиться, и везде ее настигали недвусмысленные шутки «кузена» или покровительственно-снисходительные реплики его матери. Были правда еще младшие, Мирцелла и Томмен, но они считались детьми и ели с гувернанткой в детской. Санса охотно бы присоединилась к ним, но, смутно понимая, что это может посчитаться недопустимым, играла, хоть и скверно, отведенную ей роль. До сих пор она не разобралась, что именно это была за роль: бедной ли родственницы, псевдопоклонницы, любимой племянницы или она просто была нужна для фона, для заполнения внутренних и внешних пустот, прямо как уродливые китайские напольные вазы в углах гостиной или круглопопые «праматери плодородия» на каминной полке в маленькой столовой, что взирали на нее своими безглазыми лицами на смехотворно маленьких головах.
    Два часа каждовечерней пытки заканчивались (о, ужас!) фотографиями в семейном кругу, обычно на террасе, напротив моря. Для этого весь вечер в особняке дежурил фотограф с фотоаппаратом весом с кирпич. Он, как вражеский лазутчик, шнырял по комнатам и затаивался между вазами и стульями, фотографируя все семейство в «непринужденных позах». После этого Сансу обычно отпускали, и она возвращалась в гостиницу. Путь туда лежал по очень приятной проселочной дороге, по которой наверняка хорошо было пылить босыми ногами со сливочным рожком в руке, вдыхая запах моря, что шумело и рокотало слева. Проблема была в том, что в гостиницу её доставляли под конвоем джоффриного телохранителя, товарища с весьма суровым нравом и наружностью. Тут и ногами не попылишь, да и мороженого не предполагалось. Скорее действо напоминало тюремную прогулку. А еще телохранитель был высок и могуч, поэтому шел он обычно быстро, приходилось почти бежать за ним вслед, как собачонке на поводке. Застенчивая Санса каждый вечер тащилась позади, стараясь не шаркать ногами и не отставать. Хорошо, что хоть можно идти вторым номером, а не впереди, — чтобы не ощущать себя королевой, идущей на гильотину. Или скорее теленком на заклание.
    Однажды вечером Санса тихонько улизнула после ужина, пока тетка курила с продюсером на задней террасе, а Джофф развлекал гостей — приглашенных отпрысков местных толстосумов. Развлечения его обычно не переходили границы величественного восседания в кресле, выслушивания всего того вздора, что несли его случайные приятели и язвительных замечаний на тему. Сам он был неразговорчив, но шло ли это от отсутствия тем в голове или по иной причине, — было неведомо. Оживлялся он редко: собеседники были скучны, обсмеивать их либо быстро надоедало, либо по каким-то причинам невыгодно. Джоффри местами мог и придержать язык, — если просила мать — но делал это все реже и реже. Если находило желание глумиться — находился и повод. И тогда уже ничто не могло его остановить. Словесные перепалки обычно сводились к травле слабого или смешного человека. Возможно, именно из-за этого младшие брат и сестра предпочитали держаться подальше от Джоффри и его компании. Это изначально показалось Сансе чрезвычайно удивительным, потому что и у нее имелись старший брат, младшие братья и сестра и, несмотря на бесконечные препирательства, перепалки и подковырки, между ними не было никогда ни того молчаливого отчуждения, что висело в воздухе особняка, ни опасливых взглядов, что бросали на Джоффри младшие. «Как запуганные животные», — машинально отмечала про себя Санса. Все это было странно и подозрительно, и, честно говоря, Сансе совершенно не хотелось вникать, что же было тому причиной. «Не смотри в замочную скважину — будет одно сплошное расстройство» — воистину верное высказывание, в справедливости которого Санса не раз убеждалась. Хотя, конечно, иной раз и хотелось бы посмотреть. Правда, не в тот вечер.

    Санса выскользнула из дома, пока Джоффри, лениво цедя слова, рассказывал о своих «развлечениях» с очередной поклонницей. Кто знает, врет ли? Если не врет — мерзко и однозначно противозаконно. Если врет — не менее мерзко, потому что, значит, специально придумывал, — с языка так просто это не соскочит.
    Санса отправилась вдоль аллеи кипарисов, высаженных шеренгой у окон большой открытой террасы, туда, где у родственников был во временном владении собственный кусок моря — частный пляж, отгороженный глухой стеной от прочих недостойных, с собственным песком, каждый день старательно выравниваемым прилежным садовником, и с собственным, исподтишка нарушающим всю эту выровненную красоту, прибоем.
    Санса прокралась сюда и поскорей залезла, от греха подальше, пока ее никто не хватился, в воду. Купальника у нее с собой, конечно, не было, поэтому пришлось лезть в море в трусах. Лифчик она все же сняла — при том размере груди, что у нее был, это было почти даже не неприлично.
    Джоффри любил пройтись на эту тему, то советуя есть капусту, то предлагая денег «на силикон». Делал он это, естественно, не при матери, зато непременно при друзьях и поклонницах, приближенных в данный момент. «В какой ты плоскости, сестричка? В нулевке или в минус первой?», — спрашивал он, кривя, как Арлекин, рот и сверкая мерзкими небесно-голубыми глазами. «В минус десятой», — огрызалась Санса, краснея. Но удовольствие от такой компании на пляже сводило на нет всю прелесть моря. Так что купалась она при случае и одна, избегая коллективных походов на пляж с Джоффри и его «сырами с буферами», как он называл своих поклонниц. Все эти тирады были унизительны и доводили ее до слез, но, как ни крути, а насчет груди Джоффри был прав. До сей поры Сансе и в голову не приходило стесняться. В последний год дома было совсем не до того, да и старших сестер у нее нет, так что сравнивать не приходилось. Тут же Джоффри, словно нарочно, подбирал себе в компанию фигуристых барышень! Впрочем, теперь, получше узнав Джоффри, Санса не сомневалась, что специально и подбирал, чтобы ее унизить, дать ей острее почувствовать свою неполноценность в сравнении с другими.
    Она стала по вечерам изучать себя в зеркало в гостинице. Зеркало играло с ней разные шутки, но всегда сугубо злые. Санса казалась себе то толстой, как бочка на кривых ногах, то плоской, как аллигатор с бесцветной, вытянутой мордой. Да еще и этот вечный ненавистный пожар на голове! К тому же, одна грудь была почему-то больше другой. И как же жалко торчали острые коленки…
    В море глумиться и зубоскалить было некому, и она ныряла от души, плескалась в теплой солоноватой воде, лежала на спине, давая волнам качать себя и слушала, как где-то вдалеке играла бодренькая музыка и как старательно перекрикивала ее недовольная, проголодавшаяся чайка. Изредка ног касались медузы, колыхаясь рядом своими странными прозрачными телами. Санса вздрагивала от их прикосновений и ныряла, чтобы взглянуть на них снизу, из воды. Вода была удивительно прозрачной.
    Вынырнув в очередной раз, Санса почувствовала запах сигареты и обернулась к берегу. Сердце упало от мысли, что ее нашла тетка и сейчас ее будут корить за побег и снисходительно попрекать за то, что она купается в таком виде, что придется терпеть унижения прилюдного одевания, что тетка увидит ее почти голой и что она скажет о ее кривой плоской груди что-нибудь вроде: «Да-а, ты вся в отца. Одни коленки и локти. Твоя мать, помнится, уже была сложена как женщина, когда мы с ней в наши пятнадцать вместе отдыхали на море. Пожалуй, стоит купить лифчик и Мирцелле, у нее грудь уже чуть больше твоей…» — и в этом духе.
    Санса, как побитый щенок, осмелилась поднять взгляд на пляж, удивленная тем, что ее до сих пор не окликнули. На берегу, отвернувшись в сторону, стоял телохранитель Джоффри, тот самый, что конвоировал ее каждый вечер до гостиницы. Девочки из ее класса называли таких «брутальный» и хихикали. Санса недоумевала, почему такой типаж кто-либо может находить привлекательным. Почти двухметрового роста. Ручищи, как наковальни, вечно в карманах. Обычно, на выступлениях Джоффа он ходил в костюме, что выглядело до смешного нелепо. Умненькая Санса, впервые увидев его, подумала, что больше бы ему подошел байкерский прикид, вроде кожаной косухи и черных штанов, а уж в комплекте с ботинками «говнодавами» получилось бы удивительно гармоничное сочетание с внешностью. Если такое в принципе можно назвать гармоничным. Сейчас, впрочем, он был весь в «дениме», что больше соответствовало его личности. То был домашний вечер, важных персон не было, и только поэтому хозяйка допустила такую небрежность наряда. Волнистые длинные темные космы, как обычно, закрывали лицо.
    В первый день, когда Санса только приехала на море, она обратила на эту привычку внимание и спросила у Джоффа, чем это вызвано. «Пытается скрыть шрамы от ожогов — чересчур страшные, чтобы их демонстрировать. Девки на концертах делают под себя, когда видят его лицо. Так забавно на них смотреть, что я специально прошу его убрать волосья. Немного веселья никому никогда не вредило… Надо попросить его показать и тебе свою рожу. Посмотрим, какие у тебя нервишки». Случай, впрочем, представился сам собой: как-то ветер откинул сальные пряди телохранителя, и Санса обмерла от увиденного. Почти половина лица справа практически отсутствовала: ни бровей, ни ресниц, ни даже волос на верхней части головы не было. Жуткое лицо, словно разделенное пополам, напомнило Сансе о манекене, демонстрирующем структуру мускулов, что она рисовала на уроке анатомии в художественной студии. И среди всего этого красного ужаса неправильно сросшихся тканей горели невыносимой, какой-то волчьей злобой серые глубоко посаженные глаза. Впредь Санса благоразумно отводила взгляд, — вроде как ради приличия, но по большей части от страха и омерзения, смешанного с жалостью. Что-то подсказывало ей, что ее взгляд отражает чувства, а уж жалости-то этот сумрачный, пугающий человек не потерпит.
    Телохранитель носил звучное имя Сандор, но Джоффри за глаза, а иной раз и в лицо называл его именем еще более звучным: «мой цепной Пес». Однажды во время вечернего конвоирования Санса осмелилась раскрыть рот и спросить, как он относится к подобному прозвищу. Телохранитель ответствовал на диво спокойно, что лучше собаки, чем люди, что нет ничего на свете гаже и подлей людей. Посему кличка Пес для него ничуть не оскорбительна.
    Вдруг он остановился. «Смотри сюда, цыплёнок. Ты думаешь, это собаки сделали? — И он откинул волосы от лица. — Люди. Такое только от людей и получишь. Что, красиво? Не опускай глазки долу, смотри, на что способны люди…» И Санса смотрела. Открыв рот, чувствуя, как по спине струйкой течет холодный пот, кляня себя за дурость и болтливость. «Лишь бы пронесло».
    И такого человека тетка наняла охранять звездного мальчика Джоффа? Да от него самого надо охраняться.
    На следующий день Санса попыталась промямлить свои измышления Джоффри и отказаться от вечернего провожания. Брат заржал и сообщил матери, что Пес напугал Сансу. Тетка снисходительно пояснила Сансе, что злость такого человека, взятая под контроль деньгами, способна удержать других, ему подобных, от покушений на Джоффа. «Пойми, дорогая, что зависть и злость кругом безграничны. Кто-то должен оберегать нас. А этот человек свое дело знает…» — улыбнулась тетка.
    Джоффри как-то по пьяни, когда матери не было дома (уехала с визитом к местному «бонзе», прихватив с собой и Пса), сообщил с гаденьким блеском в глазах: «Да она его еще и не только так использует». Санса внутренне содрогнулась, поняв намек, но углубляться в тему не стала. С одной стороны, было нехорошо о таком говорить, а с другой — не хотелось доставлять удовольствие Джоффри и выдавать свои чувства, показывая, что она ему поверила. Санса стала внимательнее вести свои наблюдения и делала соответствующие выводы, увы, отчасти подтверждающие намек Джоффа. Тетка ее ровно и свысока общалась с любой прислугой, будь то шофер, гувернантка или телохранитель, но в ее указаниях Псу порой скользило что-то совершенно инородное. Использовать, но по-другому.
    Вблизи этого семейства начинали приоткрываться премерзкие тайны, про которые знать-то не надо, взгляды, которые хочется «развидеть», речи, которые хочется забыть. Упорядоченный, внешне благополучный мир состоятельного семейства в приближении оказался странной буффонадой, разыгрывающейся на фоне стильных декораций. И Сансе не было тут места, и не было ни сил, ни желания это место себе завоевывать.
    Поехать на такого рода каникулы была, конечно, идея тетки Серсеи и дяди Роберта, а мать робко предложила это Сансе. Санса для порядка с денек поразмыслив, решила, что матери нужен отдых. В душе обе они понимали, что мать так и не оправилась после внезапной смерти отца, которая произошла около года назад, когда он уехал в столицу по делам. Все проблемы, что мать взвалила на себя после этого, вся работа, которую она выискивала, что дома, что вне дома, были нужны не только для того, чтобы удержать на плаву обширный семейный бюджет, но и служили матери нишей, в которую та могла спрятаться от жестокой правды. Внешне спокойная, сосредоточенная на своем внутреннем мирке Санса в свои пятнадцать не способна была правильно поддержать мать и попросту боялась, что если они вдвоем начнут говорить об этом, то утонут в слезах или умрут от обезвоживания, не в силах остановиться.
    Поездка на море на встречу с теткой и ее семейством стала и для Сансы своеобразным побегом — от молчания, висящего как топор в комнатах, где прежде они счастливо обитали всемером, а теперь остались вдвоем. Старший брат был в университете на другом конце света и жил своей жизнью. Трех младших детей забрала на время семья другой тетки — сестры отца. А с матерью осталась Санса под предлогом желания закончить школу, в душе боясь, что мать может не выдержать одиночества. Позднее Санса начала понимать, что, возможно, ее нежелание покидать мать было ошибкой. Мать продолжала цепляться за обломки семьи, по сути уже переставшей существовать. Этот факт нужно было принять, пропустить через себя и жить дальше, как матери, так и самой Сансе.
    И вот, в неосознанном желании сбежать от всего этого немыслимого клубка переживаний и недоговорённостей Санса собрала рюкзак (мать поджала губы, увидев это) и старый отцовский Samsonite, который он брал в дальние поездки, и уехала. Улетела на море, чтобы встретиться с незнакомой прежде теткой и неведомыми братьями и сестрой. В конце концов ей, наверное, тоже нужен был отдых.
    Брат, эстрадный певчик, в свои семнадцать за недолгий срок своей звездной карьеры успел влюбить в себя половину страны и теперь купался в лучах славы на берегу моря в курортном городке, что его мать выбрала базой для его «приморских гастролей». Пару раз в неделю он на лимузине (вызывающем у Сансы странное чувство неадекватности пространства) ездил на разные курортные базы и давал запланированные концерты. Временами это были выступления в узком элитарном кругу, вроде частных клубов, и пару раз в местных залах или общественных центрах. Влюбленные девочки находились всегда и во всех кругах, — от низов до верхов залы были переполнены: все же какая-никакая, а столичная знаменитость посетила, такое тут случалось не каждый день. Так что суммы, на которые рассчитывала тетя (Санса краем уха слышала ее «деловые» разговоры с организаторами), были собраны и даже с лихвой.
    Не занятое работой время Джоффри проводил с семьей или с разными приятелями из местной элиты. Эти набегали как тараканы, отчасти, чтобы погреться в лучах чужой славы, отчасти — себя показать, и, к слову, некоторые из местных были куда менее испорчены, чем тот же Джоффри. С кем-то из них Санса порой разговаривала, за другими наблюдала и пришла к выводу, что хуже Джоффри трудно было себе кого-то представить.
    Отец семейства остался в столице: дела не давали ему возможности отлучиться и отдохнуть с семьей. Так, по крайней мере, сказала тетка. Джоффри пренебрежительно фыркнул на вопрос Сансы о том, неужели и вправду дела так неотложны, что отец не может вырваться к семье хотя бы на несколько дней. «Ага, занят он, ну да. Кабаки и бабы. Бабы и кабаки. Так, по-хорошему, мы от него отдыхаем». Санса благоразумно промолчала в ответ: за любые намеки на критику в адрес своего семейства Джофф мог и взвиться, несмотря на то, что сам допускал крайне непочтительные замечания, и с большим удовольствием. Но, что позволено Юпитеру, не позволено быку. В своих собственных глазах Джоффри, бесспорно, видел себя Юпитером, а уж какое место в иерархии отводилось Сансе, было страшно себе представить.
    Санса хорошо помнила мужа тетки, толстяка-жизнелюба, периодически наведывавшегося в гости к отцу, с которым они были старыми друзьями. Дядя вносил в их дом приятную суматоху и непривычный шум, подтрунивая над девочками и травя часто неприличные байки о далекой молодости, во время которой, судя по повествованиям, они с отцом неплохо повеселились. Мать поджимала губы от этих россказней, а сама Санса ничего против дяди не имела, если только он не дышал на нее неистребимым перегаром.
    Сейчас, пожалуй, ей было бы даже приятно с ним повидаться. Впрочем, на похороны отца он не прилетел, и по разговорам матери с другими родственниками Санса поняла, что страшная и неожиданная новость вогнала его в тяжелейший и долгий запой. После он звонил матери, говорил с ней долго, то разражаясь проклятьями и сетуя, то обещая любую поддержку, только стоит ему намекнуть — и все будет. С тех пор вестей от него не было, — до этого приглашения для Сансы на море — но от кого оно последовало, было все так же непонятно. Хотя Сансе все больше казалось, что ее визит был инициирован теткой, и оставалось лишь гадать, что за мотивы заставили ее это сделать. В любом случае, в сложившейся ситуации друзей у нее здесь не было.
    Похоже, с наименьшей враждебностью к Сансе относился обожженный телохранитель. Бонна младших детей шпыняла ее, чувствуя скрытую неприязнь хозяйки к племяннице, а ее подопечные, хоть и не походившие по характеру на «звездного» братца, были милы, но погоды не делали. Вот и оставалось сидеть в позе лотоса и ждать, когда же пройдет эта напасть. Если вообще пройдет. Подсознательно Санса чувствовала, что вся эта затея с отпуском нужна для того, чтобы семейство тетки с ней познакомилось и, возможно, впоследствии взяло ее к себе. Было ли это «благотворительностью» со стороны этой семьи или тайным сговором с матерью — неизвестно, но в любом случае радости от такого предположения Сансе не было никакой. Были досада, горечь, унизительное ощущение зависимости и несвободы.
    На долю Сансы приходилась часть наследства от отца: его капитал и вложения были в руках посредников, управлялись адвокатами и ждали своего часа — момента, когда дети войдут в возраст и приобретут профессию. Таковы были условия завещания. Так что кажущаяся «благотворительность» могла быть обычной ширмой, прикрывающей корысть. Все это было до тошноты противно, думать об этом не хотелось. Но до решения вопросов подобного рода была еще уйма времени…
    А пока — вот она тут, в море, в трусах стоит, красная как помидор. Санса чувствовала, как от мысли о том, что ее купание наблюдал здоровенный, страшенный мужик, горит влажное лицо, и даже ветерок был не в силах его охладить. А она даже не знает, когда он уйдет с берега (если вообще уйдет) и не сделает ли он чего. А если вдруг захочет сделать, то нет человека на земле, что смог бы за нее заступиться.
    К тому же, единственным в этом доме, кто за нее вообще заступался, был именно он, Пес. Он не дал одним приятным вечерком обкуренному Джоффу прижечь ей плечо окурком самокрутки. Дотащил ее до гостиницы в тот единственный раз, когда она напилась с компанией Джоффри.
    На следующий день после сабантуя тетка обдала ее презрением и намекнула, что отошлет ее домой, если она будет так дурно себя вести и — о, боги! — совращать Джоффа с пути истинного. Сансу напоила компания избранных «золотых дружков» Джоффри и, дойдя до кондиции, эти товарищи всерьез собрались «проверить все ее плоскости» и «так ли рыже у нее в трусах» — это она смутно помнила.
    Неизвестно, чем бы все это кончилось, не оставь тетка тогда телохранителя дома. Сама Серсея ушла на благотворительный вечер местных пожилых дам-попечительниц. Этот выход в свет показался ей неопасным, и она взяла с собой младших детей, гувернантку и шофера. Телохранитель Пес остался дома.
    «С такой рожей нельзя к благотворительницам, — люди тебя увидят и расхотят жертвовать деньги… — прокомментировал Джофф. — Разве только что жалость поборет отвращение». Пес никак не отреагировал на это заявление, а Сансе стало мучительно стыдно такое слушать, — она не знала, какое надо в таких случаях делать лицо и как себя вести. Защищать Пса было глупо, но при его общей брутальности, Сансе почему-то он казался странно уязвимым. Тем паче, ответить он не мог, не потеряв при этом место. Где же она, граница терпения, силой удерживаемая доводами рассудка и расчетом?
    Воспользовавшись отсутствием матери, Джофф обзвонил приятелей и организовал оргию на пляже. Обстановку слегка подпортило то, что обещавшиеся девочки не пришли, а новых выискивать было поздно, поэтому взоры мальчишек обратились на Сансу. Поначалу все шло гладко, и глупенькая Санса не заподозрила подвоха. Пить она не умела, делала это крайне редко. Впрочем, одно дело было распить бутылку вина за шоколадкой в компании подружек, а совсем другое — пить крепкое, пить быстро и почти не закусывая. Едой Джоффри не озаботился — ему важно было догнаться, иначе было слишком скучно и чинно, как на званых вечерах в стиле Серсеи. Хотелось шума, хотелось запрещенного, неизведанного прежде, с каждой рюмкой барьеры недозволенности кренились все больше, пока вовсе не рухнули.
    С того момента атмосфера начала накаляться, и Санса, пьяненькая, уже с трудом понимающая диспозицию, но все же, как животное издалека чующее грозу, смутно ощутила, что шутки и намеки приобретают иной характер и становятся все менее завуалированными. На нее одну приходилось восемь пьяных мальчишек… уже не мальчишек, в общем-то, а юношей, здоровых и высоких. И все они, как один, были пьяны, обкурены, а глумление над ее фигурой и повадками, идущее, по большей части, от Джоффа, распаляло их еще больше. Джофф уже накушался и ему хотелось зрелищ. Потом Сансе пришло в голову, что он и не стал бы участвовать в чем бы то ни было. Ему больше нравилась роль демиурга, кукловода, — нравилось вершить мерзости чужими руками и наблюдать за этим.
    Как-то на прогулке эти же товарищи поймали бродячую собаку и, подманив ее, запинали до смерти. Но Джофф не участвовал. И тогда, и потом он лишь смотрел и подначивал, пачкаться ему претило.
    Только теперь собакой была она. Бежать было некуда: впереди пустой дом, отрезанный столом и компанией, — прислуга на ночь уходила — позади море. Только плыть в темноту. Она тогда почти решилась, почти выбрала море. Лучше уж в соленую тьму, как там в песне пелось «Лучше лежать во мгле |В синей прохладной мгле| Чем мучиться на суровой, |Жестокой проклятой земле…» Да, это было лучше, чем смотреть в эти оскалившиеся рожи, ползущие к ней кошмарными видениями из детских страшных снов.
    Санса уже пятилась к воде, когда вдруг ее подхватила и потащила с берега неведомая сила, непонятно откуда взявшаяся, — по кустам, мимо дома и на дорогу. Силой оказался Пес, смоливший свои бесконечные сигареты на задней веранде, во тьме, и заметивший, что детские развлечения переходят допустимые границы.
    Когда до Сансы дошло, что опасность миновала, адреналин, подпитывающий ее, схлынул, и она обмякла, рыдая в дерево у дороги, — несмотря на затуманенные мозги, утыкаться в Пса она не посмела — а ее еще более, чем обычно, сумрачный спаситель смолил цигарку, сплевывая на обочину и сверкая глазами в сторону ярко освещенного дома.
    — Ну что, повеселилась, птаха? Не умеешь пить — не берись, седьмое пекло, нашла, тоже мне, подходящую компанию! Лучше бы заперлась в своем номере и пила бы одна, коли приспичило. И то веселее бы получилось…
    — Я не хотела пить. Так вышло случайно. Мне и алкоголь-то не нравится.
    — Оно и видно. Ты, похоже, алкоголю тоже не шибко-то нравишься. Я, знаешь ли, тебя спасать не нанимался. Я вот его, — Пес кивнул на дом, — спасать должен. Ну, будем считать и спас. От искушения изнасиловать малолетку.
    Он в который раз сплюнул в сторону, словно пытаясь избавиться от горечи во рту, кривя лицо в еще более неприятную гримасу.
    — Всё, кончай реветь, пошли. А то ненароком твои друзья-собутыльники сюда доберутся. А мне как-то неохота бить морду своему подзащитному. Еще работу потеряю — из-за ваших развлекух. Ты, цыпленок, больше уж с ними не пей, а то в другой раз я сам тебе сверну шею. Ради порядка.
    Санса всхлипнула и содрогнулась. И все же ему было до нее дело. Ну хоть кому-то.
    — Вытри сопли, они тебе завтра понадобятся. Перед хозяйкой. Хотя, на твоем месте я бы подробности оставил при себе. Лучше все равно не станет, а не стало бы хуже. Засранца она приструнить не сможет, да и не захочет, а в виноватых сама окажешься, знаешь же. Так что топай, прогуляйся, алкоголь заодно выветрится. Волочить я тебя не стану, сама иди. Быстрее протрезвеешь. Или быстрее проблюёшься…

    С того вечера между Псом и Сансой установилось некое молчаливое согласие, так что даже его появление на берегу ее не сильно испугало. Пугало другое. Сколько он видел (если видел) и случайно ли пришел сюда? А если не случайно, то зачем?
    Мысль, что она может привлекать его как женщина, промелькнула и скрылась, вытесненная смущением и желанием отдалить от себя такую перспективу как можно дальше. Но след эта мысль все же оставила.
    Пес нарочито смотрел в другую сторону, пока Санса вылезала из воды. Впрочем, не знающая куда скрыть глаза Санса заметила, что его сигарета почти погасла, а рука, что ее держала, дрожит.
    Санса неловко проскакала к своей майке и шортам, кое-как натянула их на мокрое тело, начала было влезать в кеды, которые упорно не желали надеваться на облепленные песком ступни. Проиграв сражение с кедами, Санса закинула их на плечо и кашлянула. В горле пересохло, а шансы достать воды были никакими — разве что из моря напиться. Все также не глядя на нее, Пес просипел: «Хозяйка велела тебя сопроводить в гостиницу. Идем».

    Санса покорно потащилась за ним. Ноги не шли и спотыкались о камешки на тропинке. Но она не смела задерживаться и брела следом. Они вышли за калитку на дорогу, ведущую к гостинице. Пес шагал молча, периодически откашливаясь, словно и у него першило в горле. Санса тащилась за ним, как телок на заклание, и чувствовала, как мокрые от купания трусы промочили еще и шорты. Досадуя, она вспомнила, что позабыла надеть лифчик, и он так и остался валяться на берегу, -значит, завтра его обнаружит садовник, скажет тете, и Сансе придется объясняться. Углубленная во все эти важные переживания, она продолжала идти босая, не глядя под ноги, и вдруг наступила на что-то острое и, вскрикнув, остановилась.
    Пес дернулся от резкого звука, как от удара, и обернулся.
    — В чем еще дело, цыпленок, седьмое пекло?
    Он бросил на нее взгляд через плечо. Тут Санса вдруг остро осознала, что грудь у нее все же имеется, что глупая майка с птичками слишком тесна, и что ее никак уже нельзя носить без лифчика. Что вообще пора завязывать ходить без треклятого лифчика. Майка облепила влажное еще тело и подчеркивала рельеф растущей груди и по-девичьи мягкую уже линию живота, и не скрывала мокрые шорты.
    В две секунда Санса словно увидела себя со стороны, увидела глазами взрослого мужчины, стоящего перед ней в кажущемся беспристрастии. Увы, взгляд его был столь же мало беспристрастен, сколь она была к этому готова. На мгновение в его серых глазах полыхнуло что-то такое, от чего Сансе стало одновременно жутко и сладко, зашумело в ушах, кровь прилила к затылку, а в животе вдруг закружились ночные бабочки, задевая ее изнутри своими бархатными крыльями, она слышала шуршание их крыльев в ушах, словно этот звук пробежал по венам. Взгляды их встретились на долю секунды, затем Санса отвела глаза, как обычно, впрочем.
    — Надень свои треклятые тапки, цыпленок, еще не хватало наступить на какую-нибудь железяку. Впрочем, порадуешь Джоффри, он любит смотреть, когда другим больно…
    Пес отвернулся и закурил очередную сигарету.
    — Видит Неведомый, сегодня у меня нет сил тебя тащить. Слишком длинный день, слишком длинный.
    — А что вы делаете, когда закончите работу?
    — Ухожу в свою берлогу. А там пью, — словно нехотя промолвил Пес. — А тебе-то что за дело, собственно? Скачешь туда-сюда аки пташка божия. Ну вот и вперед, скачи давай… — резко оборвал он сам себя и зашагал по направлению к гостинице.
    Санса, кусая губы от собственной нелепости и унизительности ситуации, потащилась, прихрамывая, за ним. Ногу саднило. Пес довел ее до отеля и было уже развернулся в обратный путь, но вдруг, словно сожалея о собственной недавней грубости, процедил в сторону: «Сядь где-нибудь, гляну твою ногу, не ровен час еще гангрена начнется». Санса присела на край цветочного горшка возле входной двери и сняла башмак с больной ноги. Двери гостиницы, почуяв движение, привычно взвизгнув, отворились и, подождав, как-то огорчённо закрыли свою пасть. Пес присел на корточки рядом, фонарь, свисающий сверху, сразу заключил их обоих, как театральную пару, в овальное четкое световое пятно, отрезая тьму, прилипшую к спящим вблизи автомобилям.
    Пес взял в руки узкую девичью ступню и осторожно повернул так, чтобы на нее падал свет. Санса ожидала чего угодно, но только не такого бережного касания. Словно ее грязноватая нога была бесценной реликвией, святыней, к которой допустили странника в конце многолетнего мытарства.
    Руки у мужчины были теплые, почти горячие, сухие, пальцы шершавые, но чуткие. Санса вздрогнула и, поежившись, отдернула ногу. Было щекотно и страшно приятно. Она испугалась этого своего чувства, которое словно вышибало ее из привычных рамок детства и толкало куда-то в неизвестность, во тьму, подобную той, что сейчас подбиралась к границам светового пятна от фонаря.
    Пес поднялся:
    — Ничего нет. Просто мелкая ссадина. В номере промой ногу теплой водой с мылом и перекисью, что ли, ее залей. Есть у тебя перекись?
    — Найдется, — сказала Санса и вдруг по-взрослому усмехнулась, глядя ему в лицо, спрятанное за темными космами. — Спасибо за заботу.
    — Не за что. Ты — посылка, тебя полагается доставить в целости и сохранности. Должен же я был удостовериться, что тебе завтра не придется отрезать ногу. Лети в постельку, птенчик! — Он резко развернулся и шагнул в темноту.
    «Обернись, взгляни на меня, еще раз, ну!» — почему-то подумала Санса, словно пробуя на вкус эту новую для нее силу. Но он не обернулся и вскоре скрылся в южной бархатистой тьме, что поглотила стук его каблуков вслед за силуэтом.
     
    Последнее редактирование: 30 ноя 2016
    gurvik, Alinka, kety toy и 6 другим нравится это.
  3. Maellon

    Maellon Наемник

    Санса II.

    Санса вошла в номер. Хоть шагала она неспешно, сердце у нее колотилось пойманной птицей. С чего бы это? Матери звонить не хотелось, и Санса пошла на сделку с совестью, сказав себе, что вообще — время позднее, и звонок можно отложить на завтра. Была и еще одна причина избегать звонка: мать, несмотря на и взаимную отчужденность последнего года, инстинктивно чувствовала недоговорки и ложь, хоть бы и по телефону, и, как правило, ставила себе целью во что бы это ни стало докопаться до истины. Темные закоулки души Сансы ее не пугали, по крайней мере в меньшей степени, чем их собственную хозяйку, и, иной раз, к обоюдному огорчению, мать добиралась до совершенно феноменальных находок и открытий. Сейчас Сансе меньше всего хотелось, чтобы кто-либо копался в ее подсознании. В мыслях и так был сумбур чувств и ощущений, неведомых прежде, и она была совершенно не готова называть их какими бы то ни было именами. Имена и названия имели нехорошее свойство всё упрощать и уплощать. Обычно Санса старалась не избегать истины — она была правдивой девочкой, и гордилась этим. Хотя в последнее время приходилось все больше и больше скрывать и, по большей части, от себя самой.
    Вместо звонка Санса уставилась на себя в зеркало, что висело на двери в номере. В полутьме серо-голубые ее глаза казались больше, ресницы — темнее, лицо словно вытягивалось, — тени скрадывали детскую еще пухлость скул, небрежно набрасывая смутный образ будущей женщины на лице подростка. Санса, склонив голову набок, так и этак изучала своё лицо. Словно само ее восприятие — взгляд на себя со стороны — подменили. Она переставала концентрироваться на досадных деталях и несовершенствах и впервые за много лет (а, возможно, и вообще впервые) увидела себя со стороны, целиком, — так, как нас обычно видят другие. Это напугало Сансу, по крайней мере своей неожиданностью.
    Шарахнувшись вампиром от отражения — не завесить ли зеркала? — Санса прошла в темную комнату и бросилась на кровать. Свет зажигать не хотелось. Задернутая до середины окна тяжелая гостиничная штора пропускала в комнату лунный луч, расчертивший пол холодными бело-голубыми квадратами, разрезанными оконной рамой. Тень от дальней магнолии казалась причудливо вычерченным тушью узором на лунном холсте. Зубы сводило от нескончаемого пения цикад. Санса лежала на спине, невидящими глазами глядя в потолок с лепниной вокруг лампы, и прокручивала в голове события последнего часа. От слишком ярких воспоминаний стало вновь неловко, все было слишком близко, слишком животрепещуще, — особенно волновала ее последняя часть пути домой. Что это было за наваждение? Нет, она сама себе все придумала, может, и не было ничего: ни дрожащих пальцев с сигаретой, ни этих ненасытных, смущающих ее и, похоже, смущающих и того, кто их бросал, взглядов. Но боги, как он смотрел! Сансу и тут пробила дрожь, стало безумно стыдно, страшно и жарко, — она вспыхнула, как сухая ветка на ветру, и в животе вновь проснулись мохнатые бабочки. Зачем, зачем на нее так смотреть? На что там вообще стоило смотреть?
    Не в силах успокоиться Санса прошла в ванную, включила безжалостный свет и стала медленно раздеваться перед зеркалом. Нет, волосы определенно те же. После морского купания они слиплись и затвердели от соли, торча нечёсаной копной, как пук сена. Плечи были худы и костлявы, как всегда, — но линия ключиц и шеи стала, как будто, изящнее. Санса нечасто смотрела на себя в зеркало дома: там ее могла застукать за этим мать, что повлекло бы за собой надсадное молчание, нервы, а, возможно, и объяснения — все то, чего Санса старательно избегала. В ее детской комнате было маленькое зеркальце на стене, прямо над коробкой с изрядным количеством ее мягких игрушек (после смерти отца все игрушки были изгнаны с кровати в коробку — детство кончилось). Обзора в зеркальце хватало ровно на то, чтобы определить, не слишком ли много прыщей на носу и не торчат ли волосы рожками перед походом в школу. Зеркало в ванной доходило только до плеч и, к облегчению Сансы, скрывало все, что было ниже: грудь и так далее. А ходить для сомнительного удовольствия самобичевания в спальню матери Сансе претило. Но сейчас без всяких душевных усилий ей открывалась бездна возможностей познакомиться с собственным обликом.
    Санса сняла влажную одежду и уставилась на себя. Зеркало в полный рост, ничего не скрывает, да еще и другое зеркало, напротив, висящее над умывальником, дает возможность посмотреть на себя со стороны. И вот Санса видела свое отражение: чужую, незнакомку. Темно-рыжие волосы курчавятся на висках от моря и влажного воздуха, открывая длинную шею. Спина худая. От торчащих лопаток смешно и грустно, — так по-детски смотрятся они на ее взрослеющем теле. Но и живот, и нежный изгиб талии, и то, что ниже — были совсем уже не детскими, но девичьим, как у других, что она видела в душевой после спортзала, только изящнее, строже. Непостижимо уму, что это — она сама.
    Незнакомка в сказочном стекле шевельнулась. Тонкие руки были особенно хороши, привычным жестом взлетая к волосам — убрать от лица длинный рыжий локон, давно уже состриженный в далекой парикмахерской.
    После смерти отца Санса, чувствуя смутную потребность как-то окольцевать внутренние изменения, отрезала свои длинные, до пояса, рыжие косы — собственноручно. Потом над ней долго охала парикмахер ее матери — и сотворила из торчащих обрезков былой роскоши прическу в стиле «эльф». Теперь и локон было поправлять не нужно, а открытый затылок непривычно холодил воздух, и коротенькие кудряшки на шее становились дыбом от холода и душевных переживаний. Раньше — Боттичелли или любимые отцом прерафаэлиты, а теперь — даже не Климт, и не Шиле. Разве что аниме…
    Санса повертелась, разглядывая ноги, для верности взяв с подзеркальника маленькое ручное зеркальце. Ноги худоваты, но стройные и длинные. С чего она решила, что торчат коленки? Коленные чашечки выступали едва заметными ровными квадратиками, подчеркивая линию икр и щиколоток, и ничем не портили хозяйку. На икрах налип песок, а на бедре — листочек жимолости, Санса густо покраснела при мысли о том, что все это время не замечала этот дурацкий листик, а другие — вернее, другой — наверняка заметил. Эта мысль окончательно спугнула в ней нимфу. Теперь из зеркала таращил глаза олененок — одни глаза и коленки.
    Санса вздохнула и полезла мыться. Но и тут ее преследовали мятежные мысли. Теплая вода коснулась кожи и ступней. Санса вдруг вспомнила мужскую руку на своей стопе, зажмурилась, словно отгоняя морок, и подставила пылающее лицо под горячую струю воды. И мокла по обыкновению с полчаса под душем, но так и не смогла смыть тревожащих ее воображение мыслей из головы, а щемящей истомы — с тела.
    После душа Санса в пижаме пошла на балкон. Вдоль стены гостиницы шла сплошная длинная невысокая бетонная полоса, разделенная перегородками по номерам, но не скрывающая от любопытных глаз соседей. Сейчас, впрочем, никого не было. Санса вдохнула лунный свет, смешанный с запахом близкого моря, песка, ракушек. А еще в этот букет вливалась тонкой струей нота магнолий.
    Хор цикад на короткое мгновение затих, словно по мановению палочки неведомого дирижера, и запел с новой силой. Ночь была неправдоподобно хороша. Вот бы день никогда не приходил, не приносил с собой придирки родственников, новые переживания, стыд и боль, вечное желание зарыться с головой в какую-нибудь тесную нору. Вокруг было так спокойно, так гармонично, так целостно. Почему же у нее, у Сансы, такой мятеж во всей ее сущности — и ни намека на потребность покоя? Где он, этот покой?
    Кровать ничем не тянула, мысль о подушке под щекой вызывала содрогание. Хотелось бежать в ночь, лететь, познать что-то, скрывавшееся в темноте, еще неведомое. Сансу тянуло во все стороны сразу зудящим под кожей ожиданием, — оно затопило ее волю, порабощая разум, блокируя мысли и прежние точки зрения и ощущения. Все это было так глупо — и так сладко, и, наверняка, новое это самоощущение было неправильным, ложным, и уж точно не доведет ее до добра.
    Но что сделано, то сделано — слов из песни не выкинешь. Изменения, что происходили с Сансой были реальными и они, казалось, начинали менять и реальность вокруг нее. Они были — и как отражение в зеркале, и как взгляды мужчин.
    Сансе было несвойственно приукрашивать реальность, скорее наоборот. Но вот наконец в мыслях она расставила основные положения по местам: она взрослеет, она, возможно, недурна собой и, возможно, желанна, — не в пьяном угаре озверевших подростков, но в оценке зрелого мужчины, глядящего на нее беспристрастно.
    Джоффри было бы приятно, если бы она была уродиной. Или чтобы считала себя таковой. Что может быть лучше для садиста, чем убедить неуверенного в себе человека в несоответствии и потом смотреть, как он мучается? Почти так же весело, как давить кузнечиков или надувать лягушек. И она, дурочка, поверила мерзкому мальчишке. Непостижимые взгляды Пса… Сандора — о, да, Сандора! — казалось, после долгой зимней спячки встряхнули ее.
    Впервые за последние полтора года Санса Старк хотела жить!
     
    Последнее редактирование: 30 ноя 2016
    gurvik, Alinka, kety toy и 6 другим нравится это.
  4. Lali

    Lali Межевой рыцарь

    Очень ООС-но, но и очень поэтично и психологически достоверно. Создает августовское такое настроение отдыха в совдеповском санатории ) концерт Джоффри в доме культуры :facepalm::D
    И небольшой неотбеченный косяк:
    Думаю, голова имелась в виду разможженная )
    --- Склейка сообщений, 29 сен 2016 ---
    P.S. Это все или планируется прода?
     
    Alinka и вНЕ-времени нравится это.
  5. Maellon

    Maellon Наемник

    Пес I

    Длинный день. Проклятуще длинный день. Казалось, он тянулся до тошноты бесконечно. Наползла тягучая, влажная жара. Рубашка липла к вспотевшему телу, и весила, казалось, полтонны. Не говоря уже о пиджаке и брюках. Костюм был его проклятьем, и как любая неудобная одежда, был чужеродным и нелепым, да и сидел дурно, сковывая движения. Идиотский порядок – правила для кретинов, чтобы не быть – казаться. Все вечно хотят казаться. Джофф хочет выглядеть умным и всесильным – этакий демиург. А сам, по сути - жесток и слаб. Всегда ли слабость сопутствует жестокости? Видимо, нет. Пес неосознанно почесал спаленную бровь. Мысли о брате были с ним постоянно - как и его отражение. Достаточно в зеркало глянуть. Наверное, поэтому Пес не выносил зеркал – они вечно говорили ему правду и вечно лгали. Вон, Пташка тоже хочет казаться. Или напротив, хочет исчезнуть – стать незаметной, вжимается попой в стул за ужином, словно ей это поможет. Ее рыжие осенние волосы пламенеют как пожар – отовсюду видно. Всем видно, кто хочет ее заметить. А значит, Джоффу. И ему самому. В те моменты, когда должность заставляла его бдить, Пес старался глядеть куда угодно, но только не на нее. Другим не было дела до того, куда Пес смотрит и куда не смотрит. Как и любая прислуга, он был чем-то вроде вещи. Очень опасной, с которой надо уметь обращаться, но все же вещи. Его хозяева думали, что они умеют. На самом деле, Сандор, он же Пес, сам не умел с собой обращаться. Сегодняшний день тому типичный пример. Жара, похмелье и этот нелепый костюм, забери его Неведомый. Для его работы важна реакция, движение – а как тут двигаться молниеносно, если проклятущая рубашка жмет в подмышках, брюки все время врезаются в задницу, а мест для ношения оружия нет и в помине – такого это адское орудие пыток не предусматривает. Приходилось носить с костюмом еще и портупею – нате, смотрите, я адский Пес, телохранитель-нянька! Хозяйка настаивала, чтобы во всех выездах с Джоффри Пес надевал костюм. Пес в душе полагал, что даже в платье выглядел бы менее нелепо. Правила есть правила – в конце концов ему платили, и немало, за то чтобы он делал то, что надо в любой ситуации. Хотя бы и с похмелья, и в жару.
    Вчера вечером Пес здорово перебрал, по большей части же голова болела оттого, что местное кислое молодое винцо, купленное в розлив, неожиданно кончилось в самый разгар вечера и пришлось догоняться элем, припасенным про запас. К тому моменту, когда вино решило кончиться, Пес еще не успел впасть в то состояние мрачного, но спокойного отупения-медитации, что давало ему возможность рухнуть в постель с пустой от мыслей головой. Оплетенная соломкой бутыль вводила в заблуждение своей тяжестью, - она всегда <i>казалась</i> полной. Сосуд , похоже, весил больше, чем его содержимое. Однако в тот самый момент, когда благодать начала сходить на усталую Песью голову, - из предательской бутылки вместо вина вдруг закапал мутный осадок, а потом и вовсе ничего. Пес со злости хватил чертову хреновину о подоконник, о чем тут же пожалел. Тару полагалось сдавать взамен новой, наполненной; порой даже, не имея готовых, старик в местной пивной лавке – наливал ему новую порцию в ту же емкость. Вдобавок теперь придется собирать осколки. Горничная редко заглядывала в берлогу Пса, на ее же, надо полагать, счастье. Грязь на полу Пса волновала мало, но вот стекла могли стать помехой в передвижении по комнате – еще не хватало пропороть ногу. Ходить в этом закутке , в общем, было негде. Койка у стены, на которой боязливая горничная меняла таки раз в неделю белье, морщась от винных и прочих пятен на простынях, в шаге под окном маленький стол и стул. Выпивку он покупал в винной лавке , что была недалеко от усадьбы - по вторникам у Пса был выходной: Джоффри сидел дома, а сам он бродил по округе, закупался алкогольной заправкой и навещал всякие другие места. Вино было кислое, едкое как уксус, и отлично, а что самое главное – быстро, опустошало голову, унося в небытие дневные впечатления и разговоры. У Пса была хорошо развита зрительная память, и вечерами она играла с ним злые шутки, подсовывая его усталому, воспаленному воздержанием и неумеренным никотином мозгу мерзкие картинки, вроде лица Джоффа на концерте, когда он привычно кривит рот в ухмылке после песни. Боги, что это были за песни! Хотелось запихать голову в ведро с водой. Седьмое пекло, хоть бы в песок с окурками, лишь бы не слышать это приторное мяуканье про любовь! Пес поймал себя на мысли, что странным образом, Джофф говорит – или старается говорить басом, а поет почти как девчонка. Впрочем, когда Джоффри злится, его ломающийся юношеский басок переходит на истерический фальцет. Это было смешно, в особенности в сочетании с красными пятнам, которыми мальчишка покрывался в гневе. Почти как его мать в коротких порывах страсти. Хозяйка – Пес никогда не звал ее по имени; в их альковных встречах не звал вообще никак, а при людях обращался исключительно «Хозяйка». Она, впрочем, звать ее по имени не просила, держала на строгом расстоянии – и расстояние это увеличивалось до размеров бездны в их интимные встречи. Во время этих встреч Пес особенно отчетливо ощущал свое положение – и отдавал себе отчет, что имеют то как раз его. Но было ли резонно отказываться - хозяйка не проститутка с задворок местной дискотеки, что за копейки сделает минет, а за более приличную сумму даст себя отыметь у грязной стены – экспресс-служба по вторникам, - нет, эта железная леди знает себе цену – и знает цену другим. Оба они понимали, в какую игру играют, но Пес дошел до правильных выводов отнюдь не сразу. Какой-нибудь пластиковый заменитель-вибратор вышел бы для нее дешевле и безопаснее – но не было запретного плода, не было интриги – и не было вечного торжества хозяина над слугой – тонких изысканных радостей садо-мазо, - отдаваясь – забираешь; унижаясь – владеешь. Поначалу Пес было подумал, что его приблизили, как бывало у других – официальным фаворитом, - постоянным вариантом. Постоянным он, конечно, был, но совершенно не вариантом. Роберт был никчемным мужем, но имелось также несколько любовников в столице, - все скрыты друг от друга, но не настолько, чтобы не догадываться, что попали в милость, которая отнюдь не эксклюзивна. А он во всей этой истории был лишь цепным псом – которого звали небрежным посвистом в минуты пустоты – и так же небрежно пинали ногой за ненадобностью, зная – никуда он не денется, ляжет в углу и будет ждать, подвывая на луну.
    Луной была не хозяйка. Луной была та, другая. Даже еще не женщина. Чистая, грустная девочка с недетским взглядом прозрачных, как вода в осеннем пруду, глаз. Пес, как мог, гнал ее из своей головы. Собственно, девочек вокруг было немало. Джоффри никогда не водил одних и тех же поклонниц к себе дважды. То ли забавы были слишком нетипичными, то ли Джоффри утомляло однообразие: этого никто не ведал. Девочки, тщательно отбираемые на концертах или, на худой конец из тех, что почти всегда толпились до темноты возле наглухо запертой калитки в трехметровом заборе, приходили и уходили, некоторые даже уползали после веселых развлечений Джоффри и его золотых мальчиков. Иногда Пес вынужден был смотреть, наблюдать со стороны с плохо скрытым отвращением и недоумением на тему, что за мания влечет этих удачливых недорослей так неумно издеваться над красивыми, к тому же по уши влюбленными в своего кумира барышнями. Даже со своими пьяненькими проститутками Пес обращался куда менее жестоко. Он платил им – они принимали его - жестокость была тут не причем, - просто такая жизнь, плоская и банальная в своей обыденности. Если бы ему дали приказ - вероятно он смог бы убить любую из них – без эмоций, не думая. В развлечениях Джоффри не было ни жизни, ни логики. Казалось, красивое женское тело его не манило, как манило оно самого Пса. Или все же манило, но мальчишка уже был испорчен до такой степени, что и проявить-то свое вожделение толком не мог – все уходило в какую-то мелочную злобу и никуда не ведущую жестокость. В глубине своей оборванной, опаленной души Пес жалел мальчишку – что могло из него получиться путного, при таких-то родителях? Отец по большей части не обращал на парня ровно никакого внимания, а если обращал – то чтобы дать ему оплеуху, словесную ли или материальную, что уже не имело значения. Отца Джоффри боялся, чуть больше, чем матери, - как вожака стаи, от которого, в общем-то, зависит его благосостояние, до какой-то степени. В последнее время мальчишка стал задирать нос, краем уха прислушиваясь к разговорам матери с продюсерами - даже будучи не бог весть какого ума, нетрудно было понять, что денег он, как удачное вложение, приносит немало. Но отца здесь не было – оттого-то Джоффри так и разбирало – в присутствии родителя он сдерживал все свои садистские наклонности, в меру возможностей, разумеется. Пес почти жалел, что хозяина не было. Отчасти из-за Джоффри – тот был вне контроля матери, которая, как все матери, была слепа к любым огрехам сына и половину из того, что он, плохо скрывая и почти не таясь, творил у нее за спиной просто не замечала. А на другую половину его делишек не реагировала. Поступки Джоффри чем дальше, тем больше вызывали опасения, и Пес угрюмо размышлял, не подставит ли вскоре его мальчишка в такую ситуацию, когда придется выбирать между здравым смыслом и защитой самого Джоффри. Не мог же он защищать Джоффри от него же самого. Поэтому Пес пил по вечерам и молил в душе, чтобы скорее уже кончалось это душное лето, и вся семейка убралась бы подальше от этого райского местечка без каких бы то ни было серьезных проблем. С кислым вином в стакане, конец лета казался чуть ближе.
    Второй – и наиболее нудно-саднящей причиной была она. Пес не мог защищать ее от Джоффри. Если бы тут был хозяин, Джофф наверняка держался бы паинькой – он умел притворяться и довольно искусно, когда хотел – годы выучки перед журналистами, на виду, на слуху у всех. Свои мелкие пакости он творил исключительно в свойском кругу, подальше от основного места обитания – и с минимумом свидетелей. И чаще всего, когда поблизости не было отца. Хозяин, вероятно, бы не позволил обижать девочку, дочь своего друга. Расклад был бы совершенно другим. Когда в доме правила бал хозяйка, акценты смещались, вакантная мужская роль делилась на части – формальное бремя ложилось на хозяйкины красивые белые плечи, а защиту и надзор за Джоффри, в том числе улаживание и заглаживание его мелких пакостей, грязную работу, вроде выволакивания использованных не по назначению девочек после вечеринок и доставки их ну хоть не домой, то уж хотя бы подальше от усадьбы – приходилось брать на себя Псу. Запугивать девочек, чтобы не болтали, приходилось тоже ему. Это получалось, впрочем, вполне естественно, хоть и претило Псу до невозможности. Его страшная физиономия наводила на рыдающих барышень такой ужас, - да и слухи, вероятно, в городке о нем ходили самые разнообразные – что девочки, даже раздраконенные Джоффри и его друзьями предпочитали держать язык за зубами. Тем, которым досталось особенно жестоко, приходилось совать деньги – был специальный ящик, где лежали финансы, отведенные на случай «срочной необходимости». Туда Пес и залезал, когда считал, что запугиванием дело не обойдется. Потом сухо упоминал об этом хозяйке, - та поднимала свою идеальной формы бровь, но вопросов предпочитала не задавать.
    На этом забытом богами курорте хозяйка не успела озаботиться любовником – дел с Джоффри и его концертами хватало, поэтому времени на одиночные выходы в свет у нее не было. Спать с продюсерами и всякими импресарио ей претило – они, чего доброго, могли и проболтаться, кому не надо. Пес с тоской наблюдал привычные ужимки и игры – понимая, что роль жеребца в этом скверном спектакле тоже отведена ему. К счастью, времени на интим у хозяйки было мало, а часто и сил уже не оставалось . Пес же вечерами старался побыстрее слинять к себе и там побыстрее догнаться – авось и не позовет, а позовет – ей же хуже. Ситуацию портила неизбежная надобность каждый вечер провожать девчонку Старк в гостиницу. После его возвращения из гостиницы хозяйка часто требовала от Пса отчет, все ли прошло гладко – а там уже и не отвертишься. Псу уже порядком надоела эта сомнительная роль героя-любовника – тем более, чем дальше, тем больше он ощущал смутную похожесть того, как он использовал дешевых дискотечных шлюшек с тем, как используют его самого. В шлюхи Пес пока не спешил записываться – были у него и другие умения, которые ценились выше и за которые его и рекомендовали на эту треклятую работу. Со шлюхами безусловно было проще – ни намека на интим, и все же возникало между ними и клиентом какое то человеческое понимание – вроде того, что возникает со случайным собутыльником, который незнамо зачем – из человеколюбия - тащит тебя, не стоящего на ногах, на себе в горку до порога твоей берлоги. Странная взаимовыручка среди парий.
    От хозяйки даже в самые сокровенные моменты веяло таким холодом, что Пес невольно содрогался и внутренне бил себя по затылку, продолжая исполнять то, что от него требовалось. Здоровый мужской организм брал свое – и Пес справлялся, но чем дальше, тем хуже. Он предпочёл бы горничную. Или даже сухую, как урюк, гувернантку – но не этот какой-то змеиный холод. По ночам Пес порой просыпался в холодном поту и срывал с себя простыни, накрутившиеся до самого подбородка на шею. Ему снились гигантские гладкие змеи, обвивающие его, сжимающие до хруста костей – и глядящие ему в лицо бездонными зелеными, как изумруд, глазами. И в такие моменты Пес не знал, что хуже – змеи, что притаились за дверью, или всеобъемлющий пожирающий тебя изнутри огонь. Тогда он начинал думать о пташке – и другие картины заполняли его паникующий разум. Пташка в гостиной, что тоскливо глядит вбок, в окно на море. Пташкины золотые ресницы, что блестят на закатном солнце. Пташка впивается белыми ровными зубами в собственные ногти, и так изгрызенные до мяса, - и глаза ее почти белеют от напряжения мысли и страха – она готовится к удару, как животное чувствуя опасность, исходящую от Джоффри или его матери.
    Странным образом, именно благодаря Джоффри Пес и обратил внимание на Пташку. Пес едва заметил девчонку, дальнюю родственницу хозяйки, приехавшую чем-то вроде бедной родственницы погостить. И даже не погостить – а пообщаться. Хозяйка, ради разнообразия и своих каких-то, одной ей известных целей пригласила девочку пожить в усадьбе, хотя обычно не жаловала лишних глаз. Пес подозревал, что дело совсем не в сестринской благотворительности, а даже совсем напротив, - что-то попахивающее наследством девочки, объединением активов, и седьмое пекло – объединением семей. Оставалось только надеяться, что в качестве жениха хозяйка видела Томмена. Девчушка же неожиданно для всех заартачилась и поселилась в гостинице неподалеку. Псу поставили в обязанность сопровождать ее каждый вечер до двери. Рыжая девочка боялась его до последней степени, ее страх был практически осязаем – такой густой, что его можно было резать ножом. Неожиданно Пес осознал, что отчего-то ему это донельзя обидно – хотя этот самый страх, смешанный с отвращением, был привычной реакцией на его опаленную физиономию. Но на этот раз Пса это задело – глядя, как ее приняли в усадьбе, он невольно ей посочувствовал – как сочувствовал любой девахе, что приволакивал Джоффри. Но эта так быстро не отделается, это он тоже понимал. Месяц в компании Джоффри – врагу не пожелаешь. Неизвестно что останется от этой рыжей птахи к концу лета, особенно учитывая любимые развлечения его подопечного. Пес было понадеялся, что, будучи родственницей хозяйки, Пташка будет хотя бы большую часть времени в безопасности. Одно дело глумиться над местными девками, другое – влезать в неприятные истории с барышней из хорошей, близкой им семьи. Но Пес как всегда недооценил Джоффри – его глупости хватило, чтобы выбрать себе любимой жертвой именно Пташку. В присутствии матери парень ограничивал себя словесными издевками над фигурой девчонки – а та, чем больше слушала, тем больше убеждалась в его правоте – и стыдилась себя. Седьмое пекло – стыдилась! Девчонка обещала стать красавицей - и не через пару лет, а через какие-нибудь полгода. Длинная, стройная как тростинка, по-женски хрупкая в плечах – и вместе с тем округлая, там, где надо, с изящными руками и нежным овалом лица. От изгиба ее тонкой шеи и нежных кудряшек на затылке у Пса захватывало дух, пока он сидел за ужином возле своего подопечного и, от нечего делать, – ужин в не лез в горло, особенно в столь приятной компании, - буравил взглядом сидящих за столом. Пташка, как обычно, пряталась в углу и вжималась в стул. Она то смотрела невидящим взглядом перед собой, то, завесившись редкими длинными прядями своих неровно, по-модному остриженных волос, исподлобья изучала людей, что были за столом. Лишь его она обходила взглядом, словно на пустое место таращилась,да и вообще словно избегала глядеть в тот угол. Пес привык и к этой реакции – людям, единожды увидевшим его обгоревшую половину лица, тут же становилось неловко – и они старались на него не смотреть – и смотрели все равно, исподтишка, снедаемые вечным любопытством по отношению к уродам. Пташка была деликатна, и после первого с Псом знакомства вообще делала вид, что его тут нет. К тому же рядом обычно сидел Джоффри – а смотреть на него для пташки было все равно что самой напрашиваться на «комплименты».
    Когда хозяйка куда-то удалялась, Джоффри начинал проявлять себя как обычно – мелким пакостником и садистом. Как-то эти двое – то было в самом начале после приезда Пташки, и она ещё не знала, чего ждать от Джоффа и была, казалось, привлечена его приторной смазливостью и пухлыми, как у шлюхи губами – уединились на террасе вдвоем, и Неведомый знает, зачем туда понесло девчонку, и о чем там они говорили. Пес на всякий случай, незаметно – что удавалось ему редко при его габаритах – пристроился у окна выходящего на угол террасы и ждал – когда Джофф себя проявит. Все произошло быстрее, чем Пес предполагал, - паршивец припрятал от своей очередной вечеринки заначку с травой – и выкурив ее на террасе, решил притушить окурок прямо на плече троюродной сестры. Пес успел перехватить его руку – когда завоняло шмалью , времени размышлять особо не было и пришлось выбираться из дома через окно и торчать под террасой, как зверю перед броском. Окурок едва коснулся нежной, слегка тронутой загаром кожи предплечья, - и оставил легкий красный след, похожий на колечко от крышки фломастера, что маленькие дети шлепают себе на ладошки. Пташка обомлела и дрожала – но еще больше она задрожала от того, что Пес задел ее грудь плечом, когда перехватывал кисть Джоффри. Лицо ее дернулось привычным страхом – и в ее ясных глазах, похожих при этом свете на крыжовник с темной косточкой зрачка посередине, явственно читались брезгливость и отвращение. Пес молча забрал у Джоффри окурок и ушел к себе, заслышав голоса с большой веранды, откуда направлялись хозяйка, провожая гостей. В тот вечер Пес заперся раньше, чем обычно, - девчонку предложили подбросить до гостиницы два журналиста, что жили там же. Пес надрался в тот теплый вечер как сволочь. Он выпил все, что было у него самого и далеко за полночь совершил вылазку в гостиную, где в хрустальной, отделанной красным деревом горке стояли пузатые бутылки со спиртным. Пес забрал оттуда бутыль отличного виски – и выпил и его, всухую, безо льда – на кухню ноги бы уже не дошли – лишь бы забыть эти расширившиеся от страха зрачки-косточки крыжовника и нервное содрогание от его прикосновения. А Пес успел почувствовать плечом теплый трепет наливающейся груди и острый девичий сосок под тонкой тканью майки, - его самого от этого прикосновении вскользь словно током ударило, даже голова на миг пошла кругом, как после полного стакана чего -нибудь крепкого, выпитого залпом. Пташка всегда носила такие легкие, тонкие майки с идиотскими картинками. И часто без лифчика, - на радость и горе Пса. В пекло их обоих, зло и тоскливо думал Пес, прикладываясь к бутылке, – в один бы мешок и в море, тут и все проблемы сразу решились сами собой. В пекло – ноздри уже не чувствовали запах виски, а в открытое окно ночным кошмаром заползал запах магнолий и моря – почти так же пахла и Пташка…


    С того дня Пес чем больше старался не думать о Пташке, тем больше она лезла ему в голову. Вечная привычка держать себя в руках, сделала его почти одержимым. Пташка была везде – в дальней синеве моря, в стройности кипарисов за окном. Чертовы ракушки на пляже, куда Пес в сумерках сбегал курить, своим нежным цветом и лукавой удлиненностью напоминали ее пальцы – гибкие розовые пальцы с до предела обстриженными ногтями. Эта мука казалось, никогда не кончалась, - Пташка торчала у него перед глазами дни напролет, грустя и задумываясь, исподтишка уходя бродить босиком по подстриженной траве, тенью скользя на пляж – она перестала ходить купаться с Джоффри и его компанией. Пес подозревал, из-за того, что мелкие говнюки ее задразнили, а Джоффри взял себе в привычку после приезда троюродной сестры отбирать в компанию самых грудастых барышень – назло Пташке. Мальчишка, казалось, не понимал, что за диковинный цветок раскрывается перед ним – не замечал ни грации ее движений, ни внутреннего какого-то благородства, с которым затюканная Пташка, несмотря ни на что, продолжала себя держать. А может – замечал? И действовал в меру своей испорченности? Пса даже в жару пробил холодный пот, и мерзкая рубашка с готовностью прилипла еще больше к одеревеневшей спине. Он второй час самым уродливым монументом на свете стоял, прислонившись к краю сцены, где Джофф продолжал ныть про любовь, - а почти оргазмирующие малолетки тряслись от восторга перед сценой, за пластиковой загородкой. Интересно, догадываются ли они хоть отдаленно, что значит для Джоффри любовь и ее проявления? Пес полагал, что маловероятно. Двое дружков Джоффри уже стояли в стороне, выглядывая подходящих барышень на вечер. Все шло по привычной схеме. Знакомые до зубной боли картины рябили перед глазами. Фотограф снимает Джоффа после выступления. Джофф, смотрящий как его приятель тискает длинноногую брюнетку-поклонницу за сценой. Сам Джофф, по давним наблюдениям Пса, никогда девушек не трогал, или трогал вскользь и редко, а учитывая, что Пес был с ним все время, оставалось только задаваться вопросами, что именно с ним не так. Оба родителя парня были в относительном порядке по этим вопросам – Роберт ни вечера не пропускал, не расслабившись в кабаке – шофер сплетничал, что в элитных домах терпимости, что посещал хозяин и откуда его потом выволакивали почти тушкой, - девушки были на диво хороши, а Роберт редко выбирал одну – а как правило пять или шесть за заказ. С хозяйкой тоже было все ясно, при всей ее змеиной повадке, страсти обуревали эту лощеную женщину, как и любую другую не в столь же выгодном положении – у нее лишь было больше возможностей выбора.
    Джофф же оживлялся лишь когда видел страдания. Будь то забитый друзьями на сельской дороге щенок, или очередная неудачная поклонница, притянутая его славой и отданная на растерзание друзьями. Те, не слишком стесняясь Пса, пользовались такой дурехой по очереди. Джофф затягивался самокруткой и смотрел – лишь смотрел – и рот его кривился в привычной усмешке, а водянистых глазах горели дьявольские огоньки. И Пташка, Пташка, седьмое пекло – куда же деваться от проклятых картинок? Тот вечер, когда она оказалась одна с компанией Джоффри наедине, Пес до сих пор не в силах был вспоминать. Что было бы, опоздай он на пару минут? Она бы ушла в воду, эта упрямая рыжая чертовка, - и утонула бы там – волны в тот вечер были что надо – после этого у Пса прибавилось разнообразия в ночных кошмарах. Она бы утонула, а он устроил бы резню барашков на берегу. Или они бы ей попользовались – как обычно, по очереди – и к ним возможно присоединился бы и Джоффри? И тогда он все равно устроил бы кровомясину на берегу, а она бы смотрела, навечно сломанная и испорченная. А что потом – перерезать ей горло, чтобы не мучилась дальше – и самому в воду? Мысль о глубине зеленой, мерцающей воды подползла тошнотой к горлу, и колючей, как сто игл болью запульсировали виски, отдаваясь эхом в поврежденной половине лица.
    Проклятый день, проклятая жара. Во рту было кисло, ворот давил шею, вызывая еще большую тошноту. А еще полдня маяться. К счастью, после окончания фотосессии с поклонниками Джоффри получил от матери по телефону категорическое приказание спешить домой, поскольку были приглашены гости из местных толстосумов, и ему надлежало присутствовать. Джоффри скривившись, уныло побрел к машине, Пес, в душе проклиная эль и открытые концертные залы, где в качестве кондиционера предполагался лишь прибрежный ветерок, которого сегодня не было и в помине, залез в длинный автомобиль Джоффри, где было – о, боги, да – прохладно и темно. Пес бы с радостью сел на переднее сидение рядом с водителем, но ему полагалось не упускать из глаз Джоффри, - поэтому пришлось сесть в салоне лимузина, напротив Джоффа и его двух приятелей. Мальчишки, казалось, от жары не страдали, и по юности, даже если и пили с вечера, похмельем с утра не мучились, поэтому даже в этот удушающе липкий день были свежи, как персики. Дорогущая одежда сидит ладно, волосы уложены небрежно – и не скажешь, что Джофф, например, все утро провел со «специалистом по образу». А Пес, меж тем, с вечера свалившись от смеси алкоголя, забыл помыться. Одно приятно, юнцы теперь дергали носами, как крысы, недовольно косясь друг на друга, что так насмешило Пса, - что он, сдерживая смех, забыл о накатывающей волнами тошноте, что усугубилась от езды против хода.
    Джофф заметил : «Пес, ты сегодня еще гаже, чем обычно. Что ты такой красный? Солнышко напекло? Надо было надеть панамку – тебе бы пошло! Все же солнце – не костер…»
    Пес, откашлявшись, просипел – с утра его вывернуло, так что гортань была до предела разодрана и до сих пор саднила, как обычно бывает после рвоты, и говорить было неприятно. «Жарко сегодня»
    - Так ты бы разделся, надел бы чего полегче, - купальный костюм, к примеру?
    Джофф по-бабьи хихикнул, и тотчас петухами грянули его приятели.
    - Не положено. Хозяйка велела сегодня быть в костюме.
    - А, ну да, ты же ее во всем слушаешься. Во всем, Пес?
    Пес отвернулся, словно не поняв намека. Не следовало вступать в дискуссии с парнем, особенно на скользкие темы. Ясно, что он догадывается. И даже сейчас Пес на долю секунды пожалел Джоффа, - порой лучше расти одному, чем так, как растили Джоффри. И путного ничего уж точно выйти не могло – даже если первоначально природа и наградила его какими-то достоинствами и талантами.
    Природа – странная штука – об руку с судьбой она проигрывала страшные пьесы, с цинизмом глумясь над актерами. Собственный брат спалил Псу в детстве лицо о шашлычницу за взятую не вовремя игрушку, и никому, в сущности, кроме сестры и отца, отводящего глаза, не было до этого дела. С тех пор Пес перестал судить людей по наружности и в глубине души, за семью крепостями, что соорудило вокруг нее время и ненависть, жалел – жалел тех, кто по иронии судьбы был не властен над обстоятельствами, был слаб. Пес жалел их и презирал в то же время. Со времен той шашлычницы, Пес предпочитал создавать свою судьбу сам, выбирая те обстоятельства, что были ему в масть. И все шло вроде бы как надо, пока осенним листком не пролетела мимо него Пташка, опустившись неподалеку. Ее не могло прогнать даже вино. Она сидела в его чертовой голове постоянно – и в каждом луче солнца, ему мерещились ее светлые ресницы, в каждом шорохе слух искал ее шагов. Она стала его проклятьем, его наваждением – маяча перед ним вечным соблазном, не замечая его, как не замечают досадное ограждение или забор, портящий вид. Чем старательнее Пташка его не замечала, тем сильнее его к ней тянуло. Пес уже сам не знал – что именно ему от нее было надо. Он хотел ее, это было очевидно – да кто бы и не захотел – кроме Джоффа, разумеется, и то неизвестно. Но женщин вокруг было много – а такая Пташка была одна – и Пес не понимал, почему. Больше, выше плоти он хотел ей обладать – как она сама обладала им, не замечая и не принимая этого факта. В кои-то веки Пес страстно захотел, чтобы его заметили. И вместе с этим отчаянным желанием был страх – дикий, почти панический – что, единожды подняв свои светлые, чистые глаза, встретив его взгляд, за мгновение Пташка прочтет его, как просматривают выученную давно и наизусть, и от того не интересную книгу – прочтет – и отвернётся. Что единственный в его Песьей жизни порыв слабости, кроме лютой ненависти к брату, так и утонет в этих непроницаемых своей прозрачностью глазах. Она посмотрит, - улыбнется этой скользящей, лунной улыбкой – и пойдет дальше, утопая босыми ногами в песке. И тогда уже не останется ничего – пламень, который так страшит Пса, потухнет в море, сольется с горизонтом в закатной тоске и уйдет еще одним летним удушливым ненужным днем.
     
    Последнее редактирование: 5 окт 2016
    gurvik, Tanabell и Lali нравится это.
  6. Maellon

    Maellon Наемник

    Пес II

    Машина мягко притормозила, и Пес, которого второй час одолевала удушливая дрема, сменившая надоедливую тошноту, вздрогнул от неожиданности. Подростки, сидящие напротив, тихо перебрасывались ленивыми фразами – говорить им было, похоже, не о чем – или же они не желали обсуждать свои дела в присутствии Пса, что вполне можно было понять. Пес, когда был в их возрасте, тоже не стал бы обсуждать свои дела при взрослых. Впрочем, он вообще бы ни с кем не стал обсуждать свои дела. Пес, по правилам, должен был вылезать из машины первым, гарантируя безопасность клиента, что он и сделал. Перед домом металась беспокойной пантерой Серсея.
    - Ты – тихо сказала она Псу – в мой кабинет. – и обратилась к сыну, озаряясь лучезарной улыбкой - Здравствуй, мое солнце! Как прошел концерт?
    Джоффри, рассеяно дергающий вниз узкие джинсы, за время пути врезавшиеся в промежность, процедил: «Как обычно. Что там могло случиться? Зачем ты вызвала меня в таком срочном порядке? У меня были дела, планы…»
    - Планы подождут. В другой раз, моя радость. Сегодня мы ждем нескольких важных людей, мне было бы приятно, чтобы ты был на ужине с самого начала. Там будут твои ровесники, возможно тебя это развлечет.
    - Еще чего, они все нудные придурки или слюнтяи. С чего меня это должно развлечь? Одна мысль о них вгоняет меня в скуку. Я не хочу на ужин. Я поеду на конюшню и покатаюсь на Бесстрашном. Вели шоферу отвезти меня с друзьями.
    - Джоффри, я все сказала. Покатаешься завтра. Завтра вторник. Весь день – твой. Плюс ко всему, мы ждем гостей из столицы, на несколько дней.
    - Кто приедет?
    - Петир Бейлиш с несколькими своими людьми. Он остановится у нас.
    - Зачем Мизинцу останавливаться у нас? Пусть бы жил с Сансой в гостинице. Он везде вечно сует свой нос.
    - Санса тут ни при чем. Он остановится у нас, это решено. Его людям нужно место, так что Пса придется на пару дней отселить в гостиницу. Переоденься к ужину, пожалуйста. Что-нибудь неброское, но не дешевку – люди, что мы ждем сегодня, знают цену вещам. Мы должны выглядеть соответствующе. И не забудь пригласить своих друзей на ужин – я надеюсь, мальчики, вы останетесь?
    Серсея, вспомнив о том, что послала Пса в свой кабинет, любезно улыбнулась приятелям Джоффри – улыбкой, что не коснулась ее ясных зеленых глаз и развернувшись, пошла в сторону усадьбы.
    Джоффри, брюзжа, поволокся в дом. Его друзья расположились на большой веранде – туда им уже принесли холодный чай со льдом и гигантский поднос с домашними пирожными, которые они тут же начали беззастенчиво поглощать.

    Пес ждал хозяйку в щегольском кабинете, заставленном тяжелой дубовой мебелью. Хотелось выпить, голову опять сдавила проклятая пульсирующая боль. Стол Серсеи был завален бумажками, примерами рекламных проспектов и постеров, с которых в людоедском оскале щерился Джофф. В глубине кабинета, на маленьком трехногом столике заманчиво отливал пурпуром, запотевший в тазике со льдом, штоф с вином. Пес судорожно сглотнул. Хозяйка любила ледяное вино и странную музыку - из замаскированных в дубовых подставках колонок негромко звучало что-то смутно напоминающее перепевки классической музыки, положенные на жесткий тяжелый ритм.
    Пес подошел к открытому окну – хозяйка не скупилась на кондиционер, но окна в некоторых комнатах оставались открытыми. Он закурил в надежде, что никотин снимет спазмы в голове. За спиной хлопнула дверь.
    - Как ты смеешь дымить у меня в кабинете? Впрочем, черт с тобой. Нужно обсудить ближайшие дни.
    Серсея, как королева, изящно обогнув стол, опустилась в обитое бордовым бархатом кресло, отделяя себя от Пса столом и кадками с растопыренными зелеными пальцами финиковых пальм. Пес, не оборачиваясь, продолжал курить, с ненавистью вглядываясь в искусно выстриженную из лаврового куста декоративную фигуру льва в прыжке.
    - Завтра приезжает Бейлиш, и не один. Они остановятся у нас в усадьбе. Тут не хватит места. Тебе придется на время убраться в гостиницу. За наш счет, разумеется. С утра побудешь, как обычно с Джоффри, а вечером - проваливай. С завтрашнего вечера. Сегодня соберешься.
    Пес молча переваривал информацию. Мизинца он не любил – да и кто его любил? Скользкий, мерзкий червяк. Он, в отличие от других, взгляда от Пса не отводил, и на его губах вечно играла эта глумливая усмешка. Пса передернуло, - холодный палец царапнул шею и прошелся по его позвоночнику, вновь приклеивая влажную рубашку к телу. Хозяйка всегда ходила тихо.
    - И после того, как гости уйдут, хмм, зайди вечером ко мне, после одиннадцати. Скучал по мне?
    Пес не стал отвечать, только коротко кивнул. От Серсеи пахло терпким и холодным запахом духов – лилии и прах. Так пахло в зале прощания, когда в закрытом гробу хоронили его сестру Ленор – ее нашли в овраге, нагую и с размноженной головой. Отец опознал ее по шраму на запястье – от детского пореза стаканом. Маленький Сандор уже тогда разучился плакать, и лишь угрюмо молчал, теребя слишком длинные рукава – новую выходную рубашку купить не успели, и пришлось надевать ту, что досталась ему от Григора. Ленор всегда пахла вкусно, - липовым цветом и свежим хлебом. Тяжелый запах белых лилий не вязался ни с ней, ни с ее низким голосом и мягкими руками. За закрытой крышкой гроба пряталось страшное безглазое существо, с синими ногтями, уже расплывшееся в зубастой ухмылке, в ожидании его, Сандора – больше он был никому не нужен. Григор в зал прощания зашел ненадолго и потом ушел на улицу – курить, так и не вернувшись назад, маяча своей чудовищно огромной фигурой за стеклянными дверями морга. Он с месяц как начал работать в полиции, и маленький Сандор, теперь уже оставшийся совершенно один, если не считать спивающегося за дверями родительской спальни отца, по вечерам глядя в окно нервно ковырял корки на плохо заживших шрамах лица. Когда где-то рядом проезжала полицейская машина, он зажимал уши и утыкался лицом в кровать – это было больно, зато помогало отвлечься от сирены – сирена визжала женскими голосами, как сестра, которую долго и жестоко насиловали в леске, рядом с их домом. Сандор был в школе, а когда вернулся, не найдя ее дома, пошел стучаться к отцу. Отец позвонил Григору. Григор приехал на служебной машине, которая с трудом его вмещала, и направился прямиком в овраг. Сандору не пришлось долго гадать, почему именно Григор так хорошо знал, где искать Ленор. Она и впрямь оказалась в овраге. Вскоре приехала машина из морга и, запаковав тело в черный пластиковый мешок, увезла с собой. Сестры не должны упаковываться в пластиковые мешки – там душно и темно. Сандор в душе сомневался – а вдруг все же Ленор оставили в овраге, и она теперь ждет его? Он думал об этом каждый вечер, но так и не проверил. Через месяц его отправили в закрытый пансион, где он получил место по протекции Григора. Там он оставался до 18 лет, если не считать нескольких побегов – впрочем имея такого брата, как Григор, уйти далеко у него никогда не получалось. После того, как Сандор приходил в себя от побоев брата, тот снова отвозил его в пансион. Из отчего дома Сандор был готов убраться куда угодно, - в сумерках из оврага доносился запах лилий и тления, опутывая его сладковатым ароматом. После восемнадцати лет Сандор больше не возвращался в тот дом, но порой и в других местах его неожиданно настигал проклятый запах. Как сейчас, например.
    Пес боялся оглянуться – что стояло за спиной – хозяйка или и вправду вдруг это Ленор явилась в летних сумерках подарить ему свой нежный привет? Серсея, впрочем, уже отошла от него и села за стол – Пес слышал, как тихо скрипнуло кресло.
    - И вот что еще, дружок, - попридержи свои взгляды и слюни в адрес Сансы. Эта птичка не про тебя.
    Пес вздрогнул и через плечо бросил взгляд на хозяйку. Та, улыбаясь самой змеиной из своих улыбок, глядела на него искоса. Местами она была невыносимо проницательна. Значит, он себя все же чем-то выдал. Пес не стал спорить, - любые оправдания лишь подтвердили бы ее опасения, - и предпочёл смолчать и здесь.
    - Тебе, я вижу все мало, ненасытная ты зверюга, – Серсея потянулась за вином и щедро плеснула себе в бокал – что, надо уж по представительницам всех поколений пройтись? Надеюсь, ты и кухарку не забудешь осчастливить. Санса - еще совсем ребенок. Хоть и весьма красивый, не спорю. Надеюсь, Джоффри все же прозреет и перестанет дергать ее за косички. Из них получится отличная пара. И я не хочу, чтобы мой сын довольствовался объедками цепного Пса. Держи свои грязные желания в своей голове – а то от тебя ими за версту разит. И ради всего святого, помойся и переоденься – не вздумай предстать перед моими гостями в таком виде. Это из-за Сансы ты потеешь как козел?
    Пес смолчал и тут, хотя держать себя в руках становилось все труднее. Хотелось сжать эту белую стройную шею и держать, пока все ядовитые слова не застынут на змеином раздвоенном языке. Впрочем, слова - это только слова. Злым языком Пса не напугаешь – он же не Пташка.
    Так что в ответ Клиган лишь коротко бросил:
    - Можно одеться свободно?
    - Да во что угодно, лишь бы было чистое. И вообще, будь в тени. А то ты мне портишь аппетит. Твое дело – следить за Джоффри, ты тут не гость, так что знай свое место. А теперь иди, у меня есть дела поважнее тебя. – Серсея отхлебнула еще вина и демонстративно начала копаться в бумажках. Пес не без злорадства стрельнул погасшим окурком в окно, прямо в задницу прыгающему льву, повернулся и вышел.
    Пить было все равно нельзя, так что Пес отправился туда, куда его послали – мыться. Для охлаждения кипящей мигрени, он залез под холодный душ – сердце тут же принялось колотиться, как бешеное, но в голове и вправду прояснилось, а стучащая в висках боль отступила. Что нас не убивает, делает сильнее. Пес оделся в единственное, что у него осталось из чистого – в джинсовый костюм, что он приберег до вторника. Ну что ж, сейчас почти что вторник. Интересно, выстирают ли горничные его тряпки, пока он будет ошиваться в гостинице? Если нет – Псу было почти все равно – а вот Джоффри вряд ли понравится, если его охранник будет вонять, как старый боров.
    Пес с отвращением глянул на себя в зеркало – нет, бриться он определенно не будет, назло Серсее. И впрямь – рожа, как картинка – глаза, как у ласки, красные, под глазами залегли коричневые страшные мешки, подбородок весь в черной щетине – и все это отлично сочеталось с обгорелой половиной лица – только детей по ночам пугать. Кстати - время пугать этих самых детей как раз пришло. Пес для приличия побрызгался одеколоном - перегар не перешибешь, но все же, - и отправился в гостиную, откуда уже раздавался мурлыкающий голос Ланнистерши. Гости уже собрались – Серсея приветливой хозяйкой рассаживала их за столом. В углах гостиной в напольных вазах стояли белые лилии. Пса передернуло, и он уселся в углу, возле камина, неподалеку от Джоффри, который тут же заметил его присутствие и шепнул на ухо соседке, пухлой дочери вальяжного седовласого владельца местного спортивного центра: «О, мой Пес пришел, прошу любить и жаловать. Похоже, у Пса кончилось вино, и он перешел на одеколон. Пес, ты какой бренд предпочитаешь? А то у меня есть пара начатых, которые мне не нравятся. Могу поделиться.» И Джоффри стрельнул глазами прямо в Сансу, сидевшую, за неимением другого места, напротив него. Пташка залилась краской. Серсея недовольно покосилась на Пса, словно он был во всем виноват, и выразительно подняла брови, посмотрев на Джоффри. Джофф состроил невинную физиономию и с увлечением принялся накладывать толстушке-соседке щедрую порцию рябчика под клюквенным соусом.
    Когда Серсея поднялась проводить на террасу тех гостей, что желали перекурить, Пес воспользовался случаем и ускользнул. Джофф сидел в окружении новых и старых знакомых и что-то врал про свои развлечения в столице. Вокруг мелким бесом скакал фотограф. Пес решил, что имеет право на паузу. Чтобы не попасться на глаза хозяйке, он прошел в тени кипарисов и вышел на берег, потянулся и с наслаждением закурил.
    Вечер уже охладил пылающий песок, и медленно уносил прочь липкую влажность, - в воздухе уже чувствовалась ночь, прохладным ветерком обдувающая пляж и плетущая густые тени в зарослях жимолости и можжевельника. Пес глянул на море – и обомлел. В воде, обнаженная по пояс, стояла спиной к нему Пташка. Ничего не замечая, она ласкала перламутровую воду тонкими руками, отводя от себя мелкие зонтики медуз. Худая девичья спина блестела каплями воды в последнем чахлом свете уходящего солнца – с берега девчонка казалась гармоничной частью пейзажа – даже ее немыслимые осенние волосы были совершенно того же рыжего, отливающего малиновым оттенка, что и кайма заката, овивающая горизонт. Неудивительно, что Пес заметил ее не сразу. Пташка повернулась, словно прислушавшись к чему-то вдалеке – и ее строгий чистый профиль засиял камеей на фоне быстро синеющего неба. Линия груди была чудом совершенства – по неровностям ребер к животу бежали струйки перламутровой воды, и темно-розовыми пятнами приковывали к себе взгляд съежившиеся от прохлады воды соски. Вдруг Санса резко ушла под воду, словно погналась за чем-то. Сейчас бы было самое время уйти – но ноги Пса словно засосали зыбучие пески – оторваться от волшебного зрелища не было никаких сил. Стало быть, хозяйка была права – он стоит тут, как похотливый старый козел и подглядывает за купающейся девчонкой, которой, верно, нет еще и шестнадцати лет. Голых девочек Пес навидался немало, особенно за последние два года, как Джоффри вошел в возраст и стал таскать к себе поклонниц. Некоторые из них, да что там говорить, почти все, возбуждали Пса, - но эти жалкие чувства он отгонял от себя как мух, точно зная, что это все как раз то, что ему не нужно. В темноте и проститутки на задворках были вполне ничего – а он спускал пар и не заморачивался измышлениями на тему морали. То, что он испытывал сейчас, имело крайне отдаленное отношение к похоти – да, он хотел ее, но смотреть на нее в лучах заката было все равно, что прикоснуться к звезде – впервые в жизни Пес ощутил, как гармония и совершенство мироздания захлестывают всю его сущность, невероятным и необратимым валом непознанных ранее ощущений, надежд, желаний. Теперь Пес понимал, что назад для него пути уже нет – позади была лишь тьма. Выползшей из темного леса усталой тварью он не мог, не мыслил себе оторвать ненасытного взгляда от первого в его жизни светлого пламени – силуэта Пташки в лучах августовского заката.
    Она меж тем вынырнула из воды и стояла теперь лицом к берегу, поднимая вокруг себя тучу брызг, отряхивая волосы. Вдруг девочка бросила взгляд в его сторону – и замерла, как напуганный олень. Пес понял, что его заметили, и отвернулся – испуганный и виноватый, как у побитой собачонки, взгляд Пташки живо вернул его на землю. Пташка торопливо вышла из воды и начала судорожно одеваться – Пес слышал ее неровное дыхание и недовольное ворчание по поводу прилипавшей к мокрому телу одежды. Так же глядя в сторону, Пес совершенно осипшим голосом – в горле пересохло до такой степени, что впору было лакать морскую воду – проскрипел, что его послали ее проводить. Пташка едва слышно что-то пролепетала в знак согласия – и сообщила, что готова идти. Пес позволил себе оглянуться и на минуту и бросить на Пташку быстрый взгляд – по-видимому, она в спешке забыла надеть лифчик, и влажная, чересчур тесная футболка туго облегала грудь, выставляя на обозрение весь рельеф, до последней неровности и мельчайшей тени. Пес откашлялся и двинул вперед – нельзя медлить, нельзя оглядываться – иначе его хваленый самоконтроль может дать осечку – а тогда уже он не остановится. Наваждение становилось слишком сильным – а Пташка была слишком близко, настолько, что он слышал ее прерывистое от волнения и желания угнаться за ним дыхание. Пес шел быстро – подальше от пропасти, довести ее до треклятой гостиницы и бежать во тьму – а там, за бутылкой, он расставит все по местам, там он, возможно, успокоится. Пес совершенно забыл про назначенный сервис у Серсеи, и теперь тащился, неумолимый как сам Неведомый вперед, во тьму. Судя по звукам, Пташка шла босиком. В какой-то момент она сдавленно вскрикнула и остановилась. Пес вынужден был снова оглянуться – и что она не может идти спокойно, пекло ее побери? Так и ему скатиться с катушек недолго. Пташка, похоже не понимает, в какую ситуацию попала. Пес начал было мысленно ее проклинать – и тут же остановился – уж ее-то обвинять было не в чем. И все же Клиган на короткий момент возненавидел и ее, и Серсею, и Джоффри за весь этот беспокойный ад, что творился нынче в его похмельной голове. До одури хотелось закрыться в своей каморке, и пить, пить, пить до полного забвения. Пес оглянулся, пытаясь понять, что происходило за спиной. Они остановились ровно под фонарем – одним из тех немногих, что уцелели в сражении с пьяными играми молодежи. Пташка стояла, как рыцарь, преклонивший колено перед прекрасной дамой, и что-то разглядывала у себя на ступне. Она, разумеется, так и шла со своими тряпичными тапками через плечо. Пес мысленно проклял себя за взятый темп – девчонка при всей ее длинноногости едва доходила ему до плеча – стоило сбавить скорость и проверить обута ли она. Ага. Вытерла ли нос, не замерзла ли, а также поинтересоваться, не хочет ли она мороженого. Седьмое пекло, вот путаница!
    Пташка, меж тем, оторвала свой взгляд от пыльной ступни – и взглянула на него – снизу вверх, впервые не отводя глаз. Пес дернулся как от удара – ему показалось на миг, что она, как он и страшился,читает его как открытую книгу. Боги, его мысли – их невозможно было скрыть – и права была, как всегда, Серсея, высмеивая его – барьеры рухнули, и прятаться было больше негде. И незачем. В желтом свете фонаря глаза ее казались серыми, как узкая полоса неба вдали за деревьями, что еще хранила поцелуй ушедшего солнца. На секунду – или ему вновь показалось – он и рад, и не рад был обманываться – между ними словно вычертился луч – и он не моргая глядел на нее, не в силах порвать связь. Тонкие ее, слегка нахмуренные светлые брови расправились, как шелковистые крылья бабочки расправляются в покое. Пташка вдруг показалась ему страшно, до невыносимости близкой, – он перестал понимать, где кончался он и начиналась она, - а мысли их, казалось, слились воедино. От этого ощущения больше чем от какой-либо физической близости в его жизни, Пса затопило почти осязаемое чувство тепла. И голода. Боги, как он изголодался по ней – по ее телу, но больше по ее душе, по тому, что скрывалось за этим ясным взором, за чистым белым лбом с родинкой на виске. Пес был готов рухнуть перед ней - носом в мягкую пыль, и принести все мыслимые и немыслимые обеты на свете, и остаться там, остановить это мгновенье, эту ночь, этот фонарь, окольцевавший их секундный союз пятном желтого мутного света. Но мгновение прошло, - Пташка опустила глаза, - ее пушистые рыжие ресницы прервали дрогнувшую связь, и Пса скрутило внутри от страшной боли осознания того, что самый светлый миг его жизни прошел.
    Но Пес на то и Пес – дав себе самого решительного внутреннего пинка, он проскрипел, чтобы Пташка уже обулась и не валяла дурака. После чего отвернулся. Сил не было. Совсем. Пес кожей ощущал, что от него осталась одна оболочка – все остальное куда-то делось, провалилось в семь преисподних, жалкие остатки его дурной души повисли каплями обиды на длинных золотистых ресницах. Пташка от резких его слов – он продолжал что-то ей вещать, сам не понимая, что говорит – дернулась, как от порыва холодного ветра и яростно принялась обуваться. Пес, не зная, куда себя девать, закурил – что ж, хорошо, легкие у него пока остались – можно продолжать их гробить. Он шагнул во тьму – все внутри протестовало - и побрел дальше. Пташка, спотыкаясь и шаркая, потащилась за ним. До гостиничной парковки он больше ни разу не оглянулся, а когда из темноты возникли окруженные пятнами фонарей, стеклянные двери гостиницы, уже решил отойти в сторону и идти обратно, - там его ждали остатки эля и холодные объятья Серсеи. Пташка косолапя, прошлепала к дверям, - и уже была готова скользнуть в открывшуюся стеклянную пасть, но оглянулась через плечо, бросая на Пса грустный, прожигающий его насквозь, доверчивый взгляд. Пес проклял себя с полсотни раз, и продолжая проклинать, решительно направился к замершей на пороге Пташке.
    - Сядь где-нибудь, гляну твою ногу, не ровен час, еще гангрена начнется.
    Пташка, как примерная школьница, тут же села на край идиотского горшка с чахлыми цветами, видимо служащими украшением гостиницы. Автоматическая дверь жадно чмокнула резиновыми губами и больше уже не открывалась. Пес преклонил колено перед Пташкой. И опять другой уже фонарь, заключил их в свой странно интимный желтый круг света. Вокруг молчала влажная тьма – ветерок стих, и повеяло запахом сырости и дальних магнолий. Пес посмотрел на свои руки и заметил, что они дрожат – вероятно, организм уже не выдерживал разлуки с алкоголем. Итак, либо действовать, либо уходить – пауза затягивалась. Пес бережно, как только мог, взял девочкину маленькую ступню в руки, – по позвоночнику пробежали искры, пах налился тяжестью, перед глазами поплыли было черные круги - до падения был только один шаг – все это было слишком. Пес окатил себя холодным душем мыслей о том, что ждало его дома – вдохнул – непотребная полуобморочная истома отступила. Думай о Серсее, проклятое животное, только о ней. На узкой пыльной подошве розовела неглубокая царапина, но крови не было, да и заноз не наблюдалось. Пес повернул пташкину ногу к свету, уже спокойно изучая подошву и пятку на предмет заноз. Тут Пташка вздрогнула, покрылась гусиной кожей и одернула ногу, как потревоженный зверек. Пес заставил себя встать.
    - Ничего нет. Просто мелкая ссадина. В номере промой ногу теплой водой с мылом и перекисью, что ли, ее залей. Есть у тебя перекись?
    Пес говорил нарочито грубовато, безнадежно пытаясь за ерничаньем скрыть неловкость момента. Получалось плохо. Послушная обычно Пташка, вдруг бунтарским жестом подняла опущенную голову и опять – это было, как дежа-вю – уставилась прямо ему в лицо немигающим взглядом своих затягивающих в омут прозрачной зеленоватой голубизны глаз. Опять эта непонятная связь – которую невозможно было измыслить за минуту до этого, но которая сейчас, в этот миг, была единственной отсекающей все и вся реальностью – реальностью для него и для нее. На этот раз в Пташкином взгляде промелькнуло что-то новое – вызов? Она, кажется, начинает играть – Пес в очередной раз за этот вечер содрогнулся и первым отвел взгляд.
    - Найдется.
    И странная насмешка в голосе. Или призыв? Она усмехнулась уголком рта, непривычно, по-женски лукаво и как-то цинично. Пес занервничал. Все вокруг опять начинало катиться куда-то под откос, - и он уже не владел ситуацией. Девочка росла на глазах. Пора было сваливать, сейчас, пока не поздно.
    - Спасибо за заботу.
    Опять эта треклятая усмешка. Седьмое пекло, она что, брала уроки у Серсеи?
    - Не за что. Ты посылка, тебя полагается доставить в целости и сохранности. – Пес нарочито хамил, смущенный и огорошенный. - Должен же я был удостовериться, что тебе завтра не придется отрезать ногу. Лети в постельку, птенчик!
    Он заставил себя повернуться лицом во тьму, туда, к той дороге что лежала перед ним. Тело словно одеревенело и не желало слушаться. Он шагнул за порог светового пятна и отсек себя от тепла, неожиданно оказавшись во тьме, как в ледяном омуте. Пес побрел вперед, слушая в ушах бешенный ритм собственного сердца. Дальше, иди дальше. Не смей оглядываться – кто оглянулся, тот пропал. Он-то уж точно. Пташка все еще стояла на пороге – его слух был настроен на нее, как камертон, он словно до сих пор слышал ее дыханье. Только когда он отошел от фонаря на десять шагов – Пес позволил себе оглянуться. В этот момент Пташка развернулась и зашла в гостиницу. Дверь взвизгнула, разойдясь перед стройной девичьей фигуркой, казалось слепленной из света, как огонек свечи, который венчала корона невыносимо ярких волос, и закрылась с мерзким влажным шлепком. Теперь у него не было иного пути, кроме тропы во тьме.
    Пес кое-как дотащился до дома. По пути внезапно, как волна, накатила усталость. Было чертовски поздно. Но упрямый Пес, не желая идти домой, потащился в другую сторону, дошел до винной лавки, что работала, похоже, круглосуточно и купил себе на вечер бутыль вина. Он хлебнул из нее по дороге, и еще раз – возле калитки. Теперь можно и к Серсее. Дом привычно для этого времени молчал, слуги уже ушли во флигель на ночь, лишь в спальне Серсеи было заметно какое-то движение у плотной бежевой шторы. Пес, не заходя к себе, прошел прямо к хозяйке, оставив свою бутыль возле порога ее спальни. Она стояла у приоткрытой шторы в длинном халате, казалось, в задумчивости, но Пес инстинктивно понимал, что она слышала его приход и все это была игра, поза. Он взял ее прямо там, у окна, грубо, безо всяких там прелюдий и нежностей. Чем-чем, а нежностью между ними не пахло. Все длилось быстро, возможно, минуту, - она кончила первой, вздрогнула и застонала, - он довел дело до конца, отпрянул от нее, развернулся и ушел, не оборачиваясь, на ходу застегиваясь и подхватив драгоценный жбан с вином. Все его дела на сегодня были окончены – долги – оплачены. Его ждала темнота…
     
    Последнее редактирование: 5 окт 2016
    gurvik, kety toy, Вереск и 6 другим нравится это.
  7. Maellon

    Maellon Наемник

    Санса III - 1

    Санса проснулась поздно и теперь лениво потягивалась в кровати – торопиться было все равно некуда. За окном была дымка – солнце, как тусклая медная монета, еле проглядывало сквозь белесые тучи. Возможно, стоило еще поспать. Или позвонить маме. При мысли о звонке, Санса тут же вспомнила, почему не позвонила матери вчера, охнула, вспыхнула, и заползла обратно под смятое во сне одеяло. Может, ей все это приснилось – и купание, и вся эта путаница с Псом, - да наверняка – слишком уж все казалось призрачным. Санса вынырнула вновь и вытащила из-под одеяла ногу – усевшись в позе лотоса, она внимательно изучила свою ступню. Вот и царапина, уже затянувшаяся нежной тонкой новой кожицей. Значит все было? Было. Звонить матери сразу же расхотелось. Санса волевым решением взяла трубку и стала набирать знакомый номер. Дома трубку никто не взял, и озадаченная Санса, продержав звонок до тех пор, пока не пошли короткие гудки, бросила трубку и перезвонила матери на сотовый. После некоторого недолгого времени – оператор еще не перевел звонок на автоответчик – мать вяло спросила, кто говорит. Удивленная Санса сообщила, что она – это она. Мать на секунду замявшись, сказала, что да, у нее все в порядке, только приболела, нет, ничего серьезного, какая-то летняя простуда. Что очень болит голова, поэтому и не взяла трубку городского. Что она перезвонит сама, ближе к вечеру. А сейчас хочет поспать. Санса мысленно пожала плечами и завершила звонок. Спать резко расхотелось. Санса пошла в ванную, и только там ее настигла мысль, что мать, пожалуй, впервые в жизни не задала не единого вопроса про нее, Сансу. Обычно разговоры сводились к тому – ну как там ты. А тут – ни намека. Санса поздравила себя с непробиваемым эгоизмом – человек болен – нельзя же постоянно думать о дочери, тем более о дочери взрослой. К вопросу о взрослости – Санса вспомнила еще и про забытый на берегу лифчик, и тут же уныло засосало под ложечкой предчувствием неприятных разговоров. И, как будто поймав ее мысли, зазвонил телефон. Санса гигантскими скачками понеслась в комнату, полагая, что мама таки решила поболтать. Но на связи была не мама. Из трубки раздался мурлыкающий голос тетки. Тётка почти никогда не звонила Сансе – и так каждый день видятся, - поэтому звонок ее заинтриговал – ну не из-за лифчика же на песке Серсея названивает ей с утра, пусть и не столь уж раннего.
    - Голубка, ты уже проснулась? Прекрасно. Как спалось? У меня к тебе небольшая просьба – не могла бы ты сегодня прийти пораньше, скажем, через час. У нас приезжие из столицы гости, которым не терпится с тобой повидаться, а еще Джофф придумал организовать для всех конную прогулку, и не мыслит ее без своей любимой троюродной сестрички. Ты ведь умеешь ездить верхом? Хорошо. А костюм мы тебе подберем – у Мирцеллы найдутся лишние сапоги, а все остальное, в сущности, не имеет значения. Приходи, мы тебя ждем!
    Санса и так весьма озадаченная самим фактом звонка тетки, пребывала в состоянии легкого ступора. Кто были таинственные гости из столицы, которым не терпелось с ней повидаться? Санса, поразмыслив с минутку, пришла к выводу, что это может быть только дядя Роберт. Остальных родственников она не знала. Существовали также и два брата Серсеи, которых Санса еще не видела, но какое им может быть до нее дело? Один из них - брат-близнец тетки, был известным актером – слишком известным, чтобы интересоваться какой-то девчонкой и ехать ради нее из столицы, незамедлительно призывая ее на ковер. Другой был персонажем еще более любопытным – любимец богемы, меценат и писатель – а самым примечательным было то, что он был карликом.
    Нет, определенно это был дядя Роберт. Хотя конная прогулка и дядя Роберт казались Сансе едва ли совместимыми в одном контексте. Боги, конная прогулка! Санса с детства дико боялась лошадей. Вместе со своими братьями и сестрой она ходила некоторое время на начальный курс верховой езды. Старший брат верховой ездой не заинтересовался, его тогда больше увлекали всякие мотоциклы, а младшая сестра умудрилась обставить ее за первую же неделю. Санса, почувствовав себя страшно униженной, наотрез отказалась продлевать занятия. И теперь, чувствовала она, ей может стать это боком. Одежды подходящей не было в принципе. В чемодане Санса нашла только шорты и майки, одинокий носок и еще один летний спортивный лифчик – взамен оставленному на берегу. Санса еще смутно надеялась, что лифчик все же к ней вернется, но надежда, как известно, умирает последней – вот и ее надежда тоже таяла на глазах. В узком гостиничном, вечно пахнувшим чем-то странным, шкафу, нашлись две пары джинсов, постиранные за небольшую плату в бельевой гостиницы – был тут такой сервис. Санса могла бы, конечно, стираться и у тетки, но одалживаться ей не хотелось, а нарываться на шутки Джоффа по этому поводу – тем более.
    Санса съела йогурт из мелкого холодильника, больше похожего на тумбочку – но и то хорошо, что имеется, не питаться же ей только шоколадками и чипсами. Гостиничный завтрак она проспала – тот завершался в девять, а сейчас уже было начало одиннадцатого. Выбрала из своих маек содержащую наименьшее количество глупых картинок – нашлась одна старенькая в серо-синюю полоску – мать давно хотела ее выбросить, но Санса не соглашалась – ее очень давно привез из какой-то поездки отец. Спортивный лифчик немыслимо жал во всех местах – Санса почти почувствовала себя барышней в корсете. Итак, джинсы – хорошо, что сегодня не жарко – и вперед. Санса даже не заглянула в зеркало, причесываясь – после вчерашних экспериментов даже собственный вид в зеркале вгонял ее в краску. Уже выходя из номера, Санса метнулась обратно – за носками – Серсея что-то говорила про сапоги, на босу ногу это было бы неудобно. По дороге Санса налила себе в автомате в холле большой стакан кофе с молоком и теперь потягивала его, пыля по привычной тропинке. Вот тут она вчера наткнулась на острую штуку. А Пес смотрел на нее. Санса нагнулась, чтобы посмотреть, на что же она вчера наступила. Железяки она там не нашла, зато нашла слегка в стороне целую кучу окурков – словно кто-то долго стоял тут и выкурил как минимум, полпачки. Санса мотнула головой, словно отгоняя неуместную, жужжащую в мозгу, как муха, мысль. Мало ли кому в ночи захотелось пройтись. Да и горящих фонарей было немного…
    Дойдя до сплошного забора, Санса сбавила шаг. Тетка, похоже была в благодушном состоянии – разыгрывался очередной акт нескончаемой пьесы, и Сансе сегодня, видимо, выпала не немая роль. Ругать ее за вчерашнее, по крайней мере, тетка явно не собиралась – не до того было. Джофф будет увлечен своими конями и позерством – есть шанс что и от него можно будет не ждать сегодня подножек. Чем больше Джофф скучал, тем каверзнее становились его нападки. Сегодня намечался необычный день.
    Оставалась одна и очень весомая проблема – Пес. Санса тяжело вздохнула и села на траву. Опять начало неприятно тянуть живот, а кофе вдруг показался ей изрядно переслащенным. Пес. Что делать с Псом, было совершенно непонятно. Санса чувствовала себя нашкодившим щенком. Или подростком, которого поймали за кражей помады. Однажды, подбитая на это подружками, она стащила из магазина бижутерии сережки-гвоздики в форме летящих голубей. Мать нашла их в тот же вечер. Санса подозревала, что заложила ее младшая сестра-вредина. Отец, нарочно пораньше приехав с работы на следующий день отвел ее в тот магазин и заставил прилюдно объясняться и извиняться. За сережки она заплатила из своих карманных денег, которые копила на татуировку колибри на копчике. Но самым ужасным были не деньги – стыд. Санса пылала, как помидор до самого дома, а потом запершись в комнате, пока все дружно сидели в столовой, два часа прорыдала в подушку, сгорая от прожитого и еще не оставившего ее унижения. Тогда Санса чувствовала, что ее словно изваляли в смоле и в перьях и провели в таком виде по городу. Урок она запомнила навсегда.
    Теперь странным образом у Сансы были похожие ощущения. Словно она взяла без спросу что-то чужое – а теперь оно так прилепилось к ней, что придется идти и представать перед его законными хозяевами в таком виде. И все же помимо законных хозяев, был еще и сам Пес. Его то Санса и боялась больше всего. Сама не зная почему. Вчерашнее поведение казалось ей теперь самым постыдным, - а еще Санса подсознательно чувствовала, что что-то там было, в глазах Пса - и возможно, даже не то, чем обычно провожали ее досужие мужики где-нибудь на станции или в магазине – глядя на нее с тем, что в миру называется похотью. Было что-то еще – про что знала только Санса и сам Пес. И теперь она как тяжелый сундук на плечах, тащила этот страшный секрет – а самым досадным было то, что, возможно, она сама себе все придумала. И Санса, со всей этой неразберихой в голове просто не знала, куда прятать глаза, если она наткнется сегодня на Пса.
    Калитка хлопнула. Возле забора стоял небольшого роста средних лет мужчина. Одет он был просто, но с той небрежной элегантностью, до которой Джоффри было как до звезды небесной. Он не спеша достал из кармана пачку бумажек для самодельных папирос, так же неспешно вытянул одну – пальцы работали привычно, без труда отделив тонкую бумажку от других ее товарок – и насыпав в бумажку табак из черной с оранжевым упаковки, Последним жестом он ловко вставил в конец папиросы фильтр – и закрутил ее в трубочку. Санса в первый раз видела кого-то, столь бережно возившегося с какой-то самокруткой. Джоффри и его приятели тоже этим баловались – но по сравнению с их топорной работой, элегантный незнакомец был виртуозом. Меж тем, мужчина закурил – и до Сансы донесся странный и ароматный запах – было похоже одновременно на корицу, черешню, и еще какой-то шоколад, который Санса уже когда-то пробовала, но не помнила, где и когда. От незнакомца ее скрывал куст жимолости, в изобилии росшей вдоль дороги. Санса понаблюдала за курящим мужчиной еще немного – он стоял, слегка прислонившись к забору и смотрел куда-то в никуда, в серо-серебристое, затянутое дымкой небо, и, казалось, эта картина вызывает у него самое искреннее восхищение. Во всяком случае, на лице его, с небольшой острой бородкой, играла легкая усмешка сфинкса – кому или чему она была адресована, было неясно. Санса, в душе благодарная незнакомцу, за то, что тот отвлек ее от мятежных и запутанных мыслей, вновь углубилась в свои терзания. Однако надо было уже вставать и идти – а то, чего доброго тетка опять позвонит – а если ее обнаружат под забором со звонящим в руке телефоном, не оберешься дополнительных неприятностей. Можно подумать, у Сансы их было недостаточно. Санса выглянула из-за куста. Незнакомец исчез, но Санса не слышала, как хлопнула калитка. Наверное, просто тихо закрыл. Санса поднялась, как правильная девочка забрала свой мятый стаканчик из-под кофе и с неохотой потащилась к калитке. Вдруг на плечо ей легла рука. В беспокойном мозгу Сансы тут же вспыхнула мысль – Пес. Она стремительно повернулась и ее настороженный взгляд упал на незнакомое лицо человека, недавно стоявшего у калитки. Мужчина молча смотрел на нее слегка прищуренными серо-зелеными глазами и улыбался с таким же выражением лукавого восхищения, с каким только что смотрел в туманное небо.
    - Итак, Санса Старк. Ну здравствуй, малышка.

    Санса продолжала глядеть на мужчину, стоящего перед ней, в полном замешательстве, глупо хлопая ресницами, не зная, что ответить.
    -О, прости, дорогая, я забыл представиться. Петир Бейлиш, давний друг семьи твоей тети.
    - О-оочень приятно познакомиться, - только и смогла выдавить Санса.
    - А подошел я к тебе, поскольку у меня не возникло сомнений на счет того, кто ты. Видишь ли, ты поразительно похожа на мать, какой она была в этом возрасте. Тебе ведь пятнадцать?
    - Почти шестнадцать. А вы знали мою мать? А где...
    - О да, я ее знал. Мы росли рядом, бок о бок. Твоя мама ничего тебе не рассказывала о своем приятеле детства? Нет? Ну, может, еще расскажет.
    - Мама иногда рассказывала нам о своем детстве, но я не могу припомнить...
    - Это ничего. Мы с твоей матерью были добрыми друзьями. Я очень любил семью твоего деда. Они, можно, сказать, заменили мне семью - со своей мне не так повезло, как твоей маме. Зато мне повезло встретить ее - много лет назад...Но давай пройдемся, однако, - теперь, когда мы познакомились, надеюсь, ты не станешь бояться, что я унесу тебя в темный лес.
    Санса сдавленно хихикнула. Тут и леса-то нет. Господин Бейлиш вызывал у нее в душе самые противоречивые чувства. Но было не похоже, что он врет, скорее всего, он действительно знал ее мать.
    - Простите, сэр, я хотела сказать...
    - Для тебя - только Петир, дорогая, обойдется без формальностей.
    - Дда.Хмм, Петир, а вы знали моего отца?
    - Только заочно. Лично с твоим отцом я, к несчастью, не встречался. Мы мало общались, с тех пор как твоя мама вышла замуж. Она, надо полагать, была очень занята всеми вами - ведь у тебя, если не ошибаюсь, есть старший брат и младшие братья. Ей вероятно было не до влюбленных в нее мальчишек- приятелей.
    - Да, и младшая сестра. А вы, сэр...то есть, Петир, вы были влюблены в мою маму?
    - О да, да еще как. С самой первой встречи. А она была красавицей, твоя мама. Прямо как ты - да и как могло быть иначе. - с такими-то родителями. Видно, что ты взяла от них лучшее.
    - Петир, а у вас есть семья?
    - Нет. Пока мне не выпало счастье найти свою половину. Пока. Вот и приходится ездить по старым друзьям, чтобы погреться у настоящего семейного очага. Как тебе живется у твоей тети, кстати?
    - Я живу в гостинице, сэр. А вообще, очень хорошо. Тетя очень добра, дом красивый, а еще море...
    - Аа, так ты здесь не живешь? Жажда независимости? Ну что ж, достойно уважения. Другие бы на твоем месте не замедлили воспользоваться ситуацией и сблизиться со столь почтенный семейством. А как ты ладишь со своими троюродными кузенами? И мы же договорились - помнишь, - только Петир.
    Да, сэр, то есть Петир, я хотела сказать. Я.…мои троюродные братья и сестра очень милые. Мирцелла и Томмен замечательные, и они напоминают мне моих братьев и сестру.
    - Бедняжка, ты, наверное, очень скучаешь по своим младшим. Да и по старшему брату тоже. Он, как я понимаю, учится заграницей?
    -Да, очень скучаю, конечно. Да, он учится заграницей.
    - Тогда тебе, понятно, было радостно было познакомиться с Джоффри. Как вы ладите с ним?
    - Очень хорошо, сэр. То есть Петир. Джоффри - он очень талантлив. И вообще, очень милый. И его друзья тоже. Мы хорошо проводим время, купаемся...
    - Да, да, море, солнце и песок. Что может быть лучше для романтических юных сердец. Я помню, как это бывает, что тебе, наверное, кажется странным слышать это из уст седого хрыча. Но память держит меня на плаву.
    - Ну что вы, сэр, ой, Петир. Вы вовсе не хрыч.
    А вот волосы его и вправду наполовину седые, хотя лицом он кажется младше ее отца, да и матери тоже.
    Мать очень постарела и осунулась после смерти отца.
    - Кстати, как поживает твоя мать? Такая чудовищная, несправедливая трагедия с твоим отцом. Я соболезную и тебе, и всей твоей семье.
    - Я.…Спасибо, Петир. Мама ничего. Нам всем страшно не хватает отца. И маме конечно тоже.
    - Не сомневаюсь. Кет здорова, я надеюсь?
    - Вообще то да, сэр. То есть, Петир. То есть, не совсем. Я разговаривала с мамой пару часов назад, она приболела, что-то вроде простуды.
    -О, как жаль. Что может быть ужаснее летней простуды! Надеюсь, она скоро поправится. Все будет хорошо.
    Нет, не будет, седьмое пекло, - вдруг зло подумала Санса. Что за мания у взрослых вечно говорить, что все будет хорошо. Ничего не будет, - куда уж хуже. На ее лице, видимо, отразилась часть ее мыслей, по крайней мере, Петир, мельком взглянув на нее, участливо взял ее под локоть и дружески похлопал по руке.
    - Ничего, ничего. Все в мире проходит, пройдет и это. Ты уж мне поверь. Время никогда не останавливается, а, стало быть, и мы не должны. К вопросу о времени - однако мы задержались, твоя тетя, уже волнуется, вероятно. Что там у нас - конная прогулка. Боги, никогда не любил лошадей.
    - Я тоже, сэр. То есть, хотела сказать, Петир. Я давно не ездила верхом.
    - Ну, ты-то справишься. Ты словно создана для всего красивого - для скачек на резвых конях по полям, к примеру. Тебе наверняка очень будет к лицу костюм для верховой езды - при твоей фигуре, впрочем, тебе пойдет что угодно.
    Петир оценивающе оглядел ее - всю, от кончика носа до пяток. Санса почувствовал себя очень неловко. Даже взгляды Пса не были столь откровенны. Потом в глаза бросалась разница в поведении - Пес от своих взглядов смущался, ещё больше самой Сансы, словно не мог держать себя в руках, а Петир Бейлиш, похоже, смущаться совершенно не собирался. Он глядел на нее с неприкрытым восхищением, и Санса в душе поблагодарила обстоятельства и тетку, за то, что была, по крайней мере, не в привычных коротких шортах. Впрочем, от взглядов Петира, она чувствовала себя так, словно стояла перед ним голой. Она почувствовала, как уши начинают гореть.
    - Я смутил тебя? Прости, дорогая. Но тебе надо учиться спокойно принимать комплименты. Уверяю тебя, ты услышишь их еще немало. Кстати, прости за интимный вопрос - у тебя, кажется, были раньше длинные волосы? Я как-то видел у твоего дяди Роберта вашу семейную фотографию.
    - Да, сэр. Я постриглась не так давно.
    - Что ж, тебе очень идет. С этой стрижкой ты похожа на озорного эльфа. И все же, я ностальгирую по тем временам, когда девушки ходили с разлетающимися по ветру, длинными волосами. У твоей матери были чудесные длинные волосы, почти того же оттенка, что и у тебя. Она никогда их не заплетала, ходила с распущенными, и я украдкой, катая ее на раме моего велосипеда, зарывался носом в рыжие пряди. Она всегда пахла свежестью, как пахнет только что срезанная трава на лугу. И еще осенними яблоками. А ты - Бейлиш на мгновение закрыл глаза, приблизился к шее Сансы и принюхался. - Мм, ты пахнешь морем. И свежим снегом. А еще -постой, ты же не куришь, надеюсь?
    - Нет, что вы, сэр. Это...Санса замялась...Говорить, что ее обкуривает Джоффри было нельзя, потому что тетка не разрешал ему курить, боясь, что это может испортить голос. - По вечерам тетя дает мне в провожатые телохранителя Джоффри, чтобы он доводил меня до гостиницы. По дороге он иногда курит
    - О, как любопытно. Милейший Сандор Клиган, он же Пес.И как ты его находишь? Не обижает, не кусается? Пес порой бывает резковат, но человек он надежный. Бедняга.
    При упоминании о Клигане, Санса совсем смутилась. Что тут скажешь?
    - Нет, он очень корректен. Я рада, что он меня провожает. Одной было бы страшно идти в темноте. Все же, путь не очень близкий.
    - Не сомневаюсь. Я очень рад, что он служит хорошо. Я знаешь ли, дал ему рекомендацию на эту работу. Хорошо, что он оправдывает мои ожидания. Я знаком с его братом - вот уж колоритная фигура. Он работает в полиции. На работе его прозвали Горой, и надо сказать, есть за что. Все они в этом семействе отличаются отменным ростом, но Григор - это что-то выдающееся. Даже Пес, поставь его рядом с братцем, покажется изящным юнцом.
    Они дошли до забора, и Петир галантно отворил перед Сансой калитку. Во дворе царила суета. Из дома вышла Серсея, уже одетая в великолепный костюм для верховой езды, - черные бриджи и бледно зеленый пиджак. На веранде сидел с приятелями Джоффри, весь в красном. На открытой террасе маячили трое незнакомых Сансе мужчин. Все они курили, но Пса, вопреки ожиданиям, там не было. Пустившееся было в галоп, сердце Сансы разочарованно притихло. Пес всегда был рядом с Джоффри, было неясно, почему он отсутствует теперь, да еще и когда вокруг такая толпа народа.
    - А, Санса, здравствуй, голубка! А мы уже было начали волноваться.
    - Боюсь, что это моя вина, Серсея. Я перехватил Сансу у калитки, и мы с ней немного побеседовали.
    - Ах, вот оно что, Бейлиш. Налаживаете старые связи? Ну и как вам показалась Санса? Не слишком похожа на мать, не правда ли?
    - Боюсь, мадам, не могу с вами согласиться. Я сразу понял, кто она такая, увидев Сансу. В определенных ракурсах она просто копия матери. Кстати, вы разве не хотели подобрать девочке костюм для прогулки верхом?
    -Да, Санса, дорогая, поднимись наверх, там, в моей спальне, приготовлены для тебя вещи. Поспеши переодеться, а то мы и так припозднились, надо полагать, нас заждались на конюшнях. Бейлиш, вы в этом костюме поедете на прогулку? Не боитесь испортить его? Да и лошадью он пропахнет. Может, вам одолжить что-нибудь из вещей Джоффри? Он, по-моему, вас уже перерос.
    - Благодарю покорно, но нет, спасибо, у меня все с собой. Все, что мне нужно для жизни - а куда же мне без костюма для верховой езды?
    Бейлиш заговорщицки подмигнул Сансе, и скрылся в доме.
    Джоффри свесившись с перил веранды, осклабился в сторону Сансы.
    - Хо, сестричка, даже ты уже одного роста с Мизинцем. Может, тебе одолжить костюм у него? А то мамины вещи будут на тебе, как на вешалке.
    Санса тоже поскорей зашла в дом, опасаясь дальнейших комментариев. Она неуверенно поднялась по лестнице. Санса еще не бывала в спальне тетки. Там было светло и роскошно, чего и следовало ожидать. Тонко и навязчиво пахло лилиями. На громадной, высокой и широченной кровати лежала белая блузка с длинными, пышными, романтическими рукавами и синие бриджи. В углу стояли коричневой кожи сапоги. Санса закрыла дверь и принялась переодеваться. Хорошо, что не придется ехать в своих джинсах - во-первых на попе обнаружились зеленые пятна от травы, а на коленке - кружок от стакана с кофе, а во-вторых, трава и кофе, возможно, отстираются, а вот запах лошади - вещь очень стойкая. После давних уроков верховой езды, Санса долго не могла понять, откуда в ее шкафу ненавистный запах - и с удивлением обнаружила, что ее чистые, отглаженные бриджи, воняли лошадью, как будто она только что вышла в них с конюшни. Санса со злости выбросила те несчастные штаны, а шкаф так напичкала саше с лавандой, что младшая сестра подозрительно заметила, что Санса теперь воняет так, словно выпрыгнула из бабушкиного сундука на чердаке.
    Блузка была впрямь, великовата, а еще через тонкую батистовую ткань просвечивал ее серый спортивный лифчик. Ну тут уж ничего не поделаешь. Бриджи, зато, сидели, как будто были сшиты на Сансу. Сапоги были тесноваты - но она все же не на пешую прогулку собирается. Санса глянула на себя в зеркало – чего-чего, а зеркал в комнате Серсеи хватало - в углу стоял массивный старинный трельяж, а в другом углу возле стены - высоченное, в полтора человеческих роста зеркало в тяжелой бронзовой раме, на львиных лапах. Из зеркала на Сансу смотрела взрослая незнакомка - щеки пылали, как от быстрого шага, волосы завились от влажного воздуха в мягкие кудри. Пышная блузка Серсеи скрадывала угловатость подростковой фигуры, а плоский живот выгодно подчеркивался бриджами с завышенной талией. Санса осталась собой довольна, и даже немного испугалась себя самой.
    Она наконец рискнула выйти из комнаты. Внизу уже завели машину, и вся братия весело распихивалась по сиденьям лимузина Джоффри. На ступенях Санса столкнулась с Бейлишем, облаченным в серый жокейский наряд. Он приостановился, глядя на нее со ступенек снизу и восхищенно прищелкнул языком.
    Санса зарделась. Проходя мимо нее, Бейлиш интимно шепнул ей на ухо. "Я же говорил. Ты восхитительна! "
    Внизу, во дворе, Серсея, руководившая посадкой по машинам, мельком взглянула на нее и одобрительно кивнула.
    - На тебе, при твоих узких бедрах, эти штаны сидят лучше, чем на мне. Да и блузка тоже. Я никогда ее не любила - все эти воланы и складки...Роберт подарил мне ее когда-то. Можешь забрать ее насовсем. Нам очень повезло, что я заказала эти сапоги на вырост для Мирцеллы. Она так быстро растет, что обувь приходится менять чуть ли раз не в два месяца. Залезай в лимузин, мы с Бейлишем поедем на его машине, тут всем места не хватит.
    Сансу усадили между Мирцеллой и Джоффри. Джоффри мельком заглянул в низкий разрез блузки. "Ты еще и грудь у моей матери позаимствовала? Или напихала ваты в лифчик?
    - Да, и брала ее там же, где брал вату ты, для того, чтобы обложить свой членик, чтобы он у тебя выпячивался через бриджи.
    Джоффри изумленно и злобно взглянул на нее и прошипел ей в ухо.
    - Ишь, как заговорила! Где ты набралась смелости, дрянь! За это ты заплатишь...
    Пока он ограничился тем, что пребольно ущипнул ее за руку, через тонкую ткань блузки. Рука тут же заныла. Наверняка, будет синяк. На глаза Сансы от обиды навернулись слезы, одна уже повисла на ресницах. Мирцелла, что сидела рядом и слышала большую часть разговора, ободряюще толкнула Сансу локтем и шепнула "Ничего, я дам тебе мазь от синяков, у меня она всегда с собой. Джофф иногда так щиплется, что мне стыдно потом идти в бассейн. С мазью пройдет быстрее и не будет болеть." Санса благодарно улыбнулась, не решаясь утереть глаза и мокрый нос, чтобы не привлекать к себе дополнительного внимания.
    Серсея заглянув в машину, усадила напротив детей фотографа, обвешанного сумками и чехлами, как рождественская елка, а рядом с ним - приятеля Джоффри, как обычно напросившегося в поездку с лучшим другом. Приятель, впрочем, был как раз сыном заводчика и владельца конюшен, куда они сейчас ехали. Санса глянула в окно - в небольшую машину, с затемненными стеклами, садились Бейлиш и двое его людей. Петир весело помахал детям рукой, и восторженный маленький Томмен, похожий в своем костюмчике на толстенького пажа, замахал в ответ. Последней в машину к Бейлишу села Серсея. Шофер захлопнул дверцы лимузина, где сидели дети, Санса повернула голову и вместо фотографа, что раньше сидел напротив нее, оказалась лицом к лицу с Псом. Видимо, он сел в машину, пока она смотрела в окно. Фотографа, с его баулами, пересадили на переднее сиденье. Пес окинул ее взглядом, и угрюмо отвернулся к окну. Санса, на мгновение затрепетавшая, как лань перед охотником, понуро уставилась на свои похолодевшие, неожиданно вспотевшие руки. От ладоней на синей ткани бриджей оставались влажные отпечатки. Санса попыталась спрятать предательские руки в карманы штанов, и тут же получила от Джоффа еще одни щипок, на этот раз за нежную кожу запястья. Санса встретилась взглядом с горящими злобным торжеством голубыми глазами троюродного брата. До конюшни было как минимум двадцать минут езды. К тому времени, как они прибудут, Санса будет вся в наливающихся синяках. Она прикусила дрожащую от обиды губу. Машина медленно выезжала из ворот. Вдруг Пес дернулся и стукнул ладонью в стекло, отделяющее салон лимузина от кабины водителя.
    -Эй, ты, погоди, останови-ка.
    Джоффри недовольно поморщился.
    - В чем дело, Пес?
    - Седьмое пекло, я больше не могу ездить против хода. Меня уже вчера чуть не вывернуло. Давай ты сядешь на мое место. Или она пусть сядет.
    У Сансы даже приоткрылся рот от неожиданности. Значит, все-таки он заметил. Младших детей пересаживать было нельзя, потому что они оба пока ездили на специальных подставках, закрепленных по ходу машины. Значит, пересесть мог только кто- то из них с Джоффри, и они неминуемо окажутся сидящими раздельно. Сансу окатило волной благодарности. Джоффри продолжал сопротивляться.
    - Я не хочу пересаживаться. И не стану плясать под твою дудку, Пес. Мне наплевать, что тебя укачивает, как сопливого младенца. И вообще, я хочу сидеть рядом с Сансой, коль на то пошло. От тебя вечно несет перегаром. Меня самого начнет мутить.
    - Хорошо, не пересаживайся. Но имей в виду, что, когда я сблюю на твои красивые красные штаны, вонять тут начнет куда сильнее.
    Джоффри перебрал в своем умишке все возможные аргументы, и, по-видимому, не нашелся, что еще возразить. Меж тем из машины Бейлиша уже возмущенно гудели клаксоном. Джоффри обиженно бурча что-то себе под нос, пересел на место Пса, рядом с приятелем, и надувшись, как мышь на крупу, уставился в окно. Пес переместился на место Джоффри у окна, и Сансе пришлось подобраться - Пес был основательно шире и занимал больше места, чем Джофф. Когда он усаживался, случайно дотронулся своим плечом ее плеча, и оба вздрогнули. Санса прижалась поближе к Мирцелле, но подвигло ее на это отнюдь не отвращение. От его случайных прикосновений ее бросало в непонятную дрожь, почти темнело в глазах, а в ушах и в животе посыпались уже знакомые ей бабочки. Колени сводило сладкой истомой, по спине словно шел электрический разряд, и волоски на шее становились дыбом, а живот покрывался мурашками. Сансе становилось от всего этого жутко - перед ней опять начинало мерцать таинственное лицо взросления, которого она желала и боялась. В такой близости было отчаянно трудно прятаться за своими барьерами - одно небрежное касание, и барьеры падали, как карточный домик.
    Пес, казалось, не замечал ее смятения, отвернувшись, он уставился в окно, и просидел так до конца поездки. Сансе как-то удалось взять себя в руки. Особенно ее охладила мысль о предстоящей верховой езде. Тут то и помощь Джоффри не понадобится - она сама все сделает. Ничего, будет держаться в хвосте, подальше от всех, авось никто и не заметит ее неуклюжей посадки и немеющих от страха падения рук. Лишь бы только лошадь попалась смирная. На курсах у нее была злая молодая кобылка, которая, прямо как Джоффри, так и норовила ее укусить, как только Санса оказывалась в доступной близости. Всех самых мирных лошадок отдали младшим, и Санса мучилась с это бестией, пока не решила завязать с курсами навсегда. Младшая сестра тогда рассказывала, что ее пересадили на лошадь Сансы, и они, после некоторых выяснений отношений, подружились. Санса и слышать про это не хотела. Тогда, помнится, она сказала сестре, что это все потому, что у сестры самой лицо длинное, как у лошади, да и воняет она так же, вот эта дурацкая животина и почувствовала родство. Сестра обозвала ее в ответ рыжей трусихой. Как давно же это было, и какие они тогда были дурочки. Санса отдала бы что угодно за то, чтобы сейчас обнять вредную сестру. Та бы не стала плакать от щипков Джоффри, и живо придумала бы какую-нибудь пакость, чтобы досадить гадкому мальчишке. Санса всегда сама оказывалась объектом проделок Арьи, но, похоже, так ничему от нее и не научилась.
     
    Последнее редактирование: 5 окт 2016
    gurvik, Alinka, kety toy и 8 другим нравится это.
  8. Maellon

    Maellon Наемник

    Санса III - 2 - Пес

    Машина остановилась, они приехали. Пес резко отворил дверь машины, и выскочил, как будто за ним гнался рой ос. Отойдя от машины на добрых 20 футов, он жадно затянулся сигаретой. Санса помогла Томмену отстегнуться. Джоффри, не глядя ни на Сансу, ни на младших брата и сестру, вылез из машины и перебрасываясь репликами с приятелем, пошел к конюшням. За ним, как свита, поспешили фотограф и люди Бейлиша. Сам Петир о чем-то тихо говорил с Серсеей.
    Когда Санса наконец выбралась из машины - последней, Джоффри уже выводил из стойла великолепного гнедого жеребца. Лошадь принадлежала их семье - как и две другие, - мелкая, серая в яблоках ласковая трехлетка Мирцеллы, чудесный белый конь Серсеи, и толстенький шоколадный пони Томмена. Лошадей доставили сюда в специальном контейнере на каникулы, а в конце лета, таким же образом их отвезут в столицу.
    Санса уныло побрела к конюшням, томимая самыми нехорошими предчувствиями. В конюшне было полутемно, и пахло сеном и животными. Санса чихнула. Служащий нервно осведомился, нет ли у нее случаем, аллергии на лошадей? Нет, аллергии у Сансы не было. Был только панический ужас, всего-то. Служащий успокаивал ее, уверяя, что ей сейчас подберут самую смирную лошадь. Он по пути бросил ей перчатки и защитный шлем и вывел на свет божий среднего размера палевую лошадку, на вид довольно смирную
    Санса боязливо погладила лошадь по гладкому боку.
    - Она не будет кусаться?
    - Да нет, что вы. Рона у нас мухи не обидит. Она сама вас боится. Когда будете проезжать лесом, возле деревьев, не спешите, она может испугаться. Она в юности повредила ногу об корень, вот и шарахается теперь. И для забегов больше не годится. А тут народ катать - в самый раз.
    Санса с жалостью поглядела на чудесное животное, которое косилось на нее карим, блестящим глазом из-под светлой челки. Она взяла лошадь под узлы и вывела ее из конюшни. Почти у входа лошадка вдруг занервничала и подала вправо, проходя последнее стойло, где стоял чудовищного размера черный как смоль жеребец, злобно раздувающий ноздри.
    - А это что за чудовище?
    -О, это наш Неведомый. Он у нас диковат, редко кого к себе подпускает. Нам его было сдали на перевоспитание, да хозяин в прошлом году скоропостижно скончался. А вдова продала его нам.
    - И как, перевоспитывается?
    - Потихоньку. По крайней мере, кусается уже через раз. Его редко выгуливают - из-за норова, вот он и грустит.
    Непохоже было, чтобы жеребец грустил. Он запрядал ушами и зафыркал, словно чувствуя, что говорят о нем. Санса спешно увела свою кобылку подальше от опасного зверя.
    На улице служащий помог ей влезть в седло. Было страшно, но лучше, чем она предполагала. Есть шанс, что она хотя бы не свалится тут, у конюшен. Тело само отрабатывало знакомый навык, руки знали, что делать. Санса рискнула выпрямиться в седле и тут же почувствовала себя увереннее. Неподалеку гарцевала Серсея на своем белом Джокере, а Мирцелла кормила свою серую Искру яблоком, терпеливо дожидаясь, когда пухленького Томмена запихнут в шлем и усадят на пони. Бонна осталась дома, и сестра приглядывала за младшим. Джофф с приятелем позировали фотографу на ближнем лужке. Бейлишу, выбравшему рыжую поджарую кобылку, подправляли слишком длинные стремена, Пес куда-то исчез. Наконец все приготовления были закончены. Томмена усадили на пони, и вся процессия тронулась. Санса старалась держаться подальше от Джоффри, и вскоре оказалась в самом конце. Дети, поначалу тащившиеся рядом с ней, осмелели, и ускакали в авангард, к матери. Собственно, вся тревога была за Томмена, Мирцелла же держалась в седле, как прирожденная амазонка. Санса не решилась на подвиги и тихонько, рысцой, не дергая лишний раз пугливую кобылу, ехала, слегка отставая от всех. Пес так и не появился. Может, он вообще не умеет ездить верхом? В конце концов он телохранитель, а не каскадер. Да и верховая езда, бывшая неизбежной потребностью раньше, теперь превратилась в способ убить скуку для богатых.
    Денек меж тем разгуливался. Солнце уже не висело в мутном мареве, а начинало иногда вылезать из-за туч.
    Парило очень прилично. Кавалькада впереди весело перекрикивалась, о чем, Санса не понимала. Она продолжала тащиться медленнее всех и постепенно отставала все больше. Мерная поступь лошади усыпляла плохо выспавшуюся Сансу, она почти клевала носом. Ток, ток, ток – дурацкое солнце - хочется прикрыть глаза. Боги, как же хочется спать. Санса почувствовала, что из ослабевших рук выпала уздечка, и резко открыла глаза. Солнце светило из-за деревьев. Лошадь, потерявшая управление, занесла ее в какой-то лес. Сонливость как рукой сняло. Санса начала судорожно оглядываться. Не могла она заехать далеко, лошадь шла так медленно, да и задремала Санса буквально на пару минут. Или не на пару? Конца леса было не видно, а слезать Санса боялась, - а ну как не сможет потом залезть обратно? Так, спокойно, телефон! Санса пошарила по узким карманам бриджей, одновременно осознавая, что телефон спокойно лежит себе на втором этаже особняка, на кровати у Серсеи, в заднем кармане джинсов. Видимо, придется слезть. Санса решила все же проехать чуть дальше, туда, где среди старых шелковиц, усыпавших всю землю вокруг черными пятнами раздавленных ягод, виднелся просвет. Может, там кончался лес, или была просека, или тропинка, что выведет незадачливую Сансу обратно на поле? Санса легким движением направила лошадь к просвету. Пара секунд – и она выехала на освещенную полуденным солнцем уютную полянку. Санса отодвинула кленовую ветку, и тут все завертелось в бешеном темпе, словно кино поставили на перемотку. С ветки слетела крупная птица, вроде сойки, хлопая крыльями и возмущенно крича, пролетела низко, прямо под носом у остолбеневшей Сансы. Лошадь шарахнулась, испуганная резким звуком и хлопаньем крыльев сойки возле самых ее ушей, встала на дыбы, сбросила Сансу на землю, и моментально ускакала в чащу, скрывшись из виду. Санса лежала на спине, не понимая, что именно произошло. При падении она здорово треснулась попой о кленовый корень, судя по ощущениям чуть выше копчика справа уже распухала огромная гематома. Похоже, бриджи она порвала, и теперь сзади, между узким поясом и правой штаниной - там, где обычно бывает задний карман, зияла прореха. К тому же почему-то саднило лицо – Санса ощупала правую щеку и почувствовала на пальцах что-то липкое. Кровь? От крови на руке Сансу слегка замутило, и она резко сглотнула и села, прислонившись здоровым боком к стволу клена. Дыши ровно, не паникуй. На лице просто царапина. Сюда бы Арью. Санса всегда завидовала здоровой толстокожей непробиваемости сестренки. От разбитых в детстве коленок Санса рыдала до тех пор, пока не садился голос – по больше части не от боли, а от обиды и отвращения, которое вызывал у нее вид собственного изорванного мяса. Арья налепляла ей на раны подорожник, чтобы Санса могла спокойно дойти до дома. Сама Санса была не в силах прикоснуться к ранке, не то чтобы промыть ее или налепить заботливо положенный матерью в бардачок велосипеда пластырь. Мама, прежде чем отлеплять подорожник и обрабатывать коленку, нахлобучивала Сансе на голову собственную соломенную шляпу, в которой работала в саду. Санса сквозь дырочки в плетении шляпы, подглядывала одним глазком, как ловко мать, не морщась, промывала под струей воды разодранную коленку дочери, вымывая из ранки камешки и грязь. Через дырочки в шляпе, смотреть было не так страшно, и даже почти забавно – словно это была игра в волшебный ящик – посмотри в дырочку и догадайся, что за предмет лежит в темной коробке. Что же лежало в коробке на этот раз? Похоже, Санса опять влипла. Надо было подниматься и идти искать. Лошадь, тропу или, на крайний случай, каких-нибудь людей с телефоном, с которого она бы могла позвонить тетке. Санса, проклиная себя за то, что никогда не ходила гулять в здешние леса – пару раз ее звали с собой Мирцелла и Томмен, которые каждый день, в сопровождении бонны, совершали положенный моцион в разных направлениях вокруг усадьбы, - потащилась наугад в ту сторону, которая показалась ей светлее других. Поле должно было быть справа. Санса не прошла и десяти минут, как очутилась на уютной полянке, размером меньшей, чем та, первая, где на пригорке, на поваленном дереве, сидели двое людей. Мужчина неопределенных лет и парень лет 25. Санса облегченно выдохнула и поспешила к ним.
    - Здравствуйте, извините, не могли бы вы одолжить мне телефон? У меня понесла лошадь, я упала, упустила лошадь и, кажется, потерялась. Вы не беспокойтесь, я только позвоню своей тете, быстро.
    Люди воззрились на нее, словно Санса была привидением. Посмотрели друг на друга. Потом младший откашлявшись сказал:
    – Да нет у нас никакого телефона. Но мы поможем тебе выйти из леса, бедолажка. Садись рядом. У тебя кровь на лице, погоди, у меня есть бутылка с водой – надо промыть рану, а то она капает на твою красивую блузку. Конюшни тут недалеко, за полем. Сейчас посидим чуть-чуть и отведем тебя туда.
    Старший мужчина только кивал, а сам неотрывно смотрел на низкий вырез блузки Сансы, откуда, как сейчас она сама заметила, оторвалась при падении пуговица, и теперь виднелась ложбинка между грудей и край серого лифчика. Сансе стало не по себе.
    - Да вы не беспокойтесь, пожалуйста. Я сама отлично дойду. Поле там, справа, да?
    - Ты совершенно нас не обеспокоила. Мы тут отдыхали, расслаблялись на природе. Немного выпивали. Да на тебе лица нет, ты что. Может, ты тоже выпьешь?
    Парень сунул ей початую бутылку чего-то мутного, вроде самогона. Санса в ужасе замотала головой.
    - Нет, что вы, я не пью. Мне же только пятнадцать.
    - Ну не пьешь, тогда не обессудь. Мы сами выпьем. Пятнадцать, говоришь? А выглядишь ты старше, на все восемнадцать. Ты такая красивая…
    Санса начинала понимать, что напрасно не прошла мимо. Теперь она сама разглядела справа, между деревьев, поле, видневшееся вдали. Зачем Иные понесли ее на этот пригорок. Это тебе не синяк на попе. Парень, меж тем, глотнул из бутылки мутную жижу и передал бутыль товарищу. Глаза его блестели сальным блеском.
    - Ты очень красивая, сама небось знаешь. Поди, от парней отбою нет. А у тебя есть кто-нибудь?
    - Нет, то есть, да, у меня есть парень. И он очень ревнивый.
    - Да ну. А мы с тобой чутка развлечемся, так он и не узнает, верно? Нам редко встречаются такие цыпочки, как ты. Ты не дергайся, мы же не насильники какие-нибудь. Мы по-доброму, иначе что за удовольствие. Удовольствие у всех должно быть, и у девчонок тоже. Ты расслабься, не паникуй. Ну что ты вся напряглась, малышка? Ты такая красивая малышка, сиди смирно, не шуми, тебя здесь никто не услышит, лес вокруг. Будешь рыпаться, тебе же хуже…
    Рука парня поползла вверх по бедру Сансы, и девочка оцепенела. Было мерзко и страшно. Санса чувствовала тяжелое, воняющее спиртом, дыхание парня на своей щеке. Ее никогда никто не трогал. Два раза она больше по глупости целовалась с одноклассниками в школе, и то дальше коротких неумелых французских поцелуев, прерываемых неизбежным хихиканьем Сансы, не дошло. Теперь же происходило то, про что они с подружками шушукались на скамейках, пока мальчишки играли на школьном поле в мяч. Это было то, про что предупреждали ее родители, когда она вдруг решала идти гулять вечером в центр. Ее собирались насиловать. И наверняка изнасилуют. Спасать ее некому. Вокруг был лес, вдалеке желтело пустое поле. Санса словно видела себя со стороны – тело не слушалось, а мозг был не в силах сдвинуть с места даже палец, но при этом с бешеной скоростью анализировал ситуацию и слал четкие образы, как моментально проявлявшиеся фотографии, в память. Другой рукой парень гладил ее по груди, добираясь до пуговиц блузки. Второй мужик встал у нее за спиной, присел на корточки и схватил ее за плечи, жарко дыша в затылок. Пока он сидел сбоку Санса еще смогла бы, резко вырвавшись, попробовать сбежать. Теперь путь был отрезан. Санса закрыла глаза. Сейчас бы мамину шляпу. И можно было уйти в себя, оставить застывшее тело, заблокировать от гадливости мозг. Это не она, ее тут нет.
    Неожиданно ее слух уловил какой-то новый звук. Глухой топот копыт по мягкой земле. Неужели, прискакала ее глупая лошадь? Может, мужики отвернутся на лошадь, и Сансе выпадет шанс сбежать? Топот доносился сзади, с той стороны, откуда пришла сама Санса, а Рона ускакала в другую сторону, вперед. Может это Джофф, принцем на белом коне приехал спасти ее? Не выдержав напряжения, Санса истерически захихикала. Мужики напряглись, возможно тоже заметив звук.
    - Так-так, что это тут у нас? Вы, я вижу, нашли отличное развлечение. Можно присоединиться, парни, а?
    Санса узнала скрипучий голос и обернулась. На край лужайки въехал Пес на том самом злом черном гигантском жеребце. На лице его застыло странное выражение – и Санса поняла – он готовится. Серые глаза стали почти черными и горели немыслимой ненавистью. Санса до этой минуты и не поверила бы, что такая ненависть была возможна в принципе. Она силой воли заставила себя взять контроль над телом. Пес едва заметно покачал головой – что означало, Санса поняла мгновенно. Не дергайся, жди.
    - Ты кто такой? У нас тут видишь, интим, чего ж ты приперся? Езжай себе дальше, друг, не мешай.
    - А я может, тоже хочу поразвлечься. Тебя мама в детстве не учила, что надо делиться?
    Пес тихо подъехал к поваленному дереву – и тут Санса почувствовала – вот он, момент! Она резко вскочила. Пес ударил коня каблуками, Неведомый встал на дыбы и стоптал мужика, что был у нее за спиной. Пес протянул Сансе руку и, как мешок с мукой, затащил ее на лошадь, сажая перед собой, по-дамски. После чего Пес ловко ударил вскочившего парня ногой в тяжелом ботинке в грудь, и пустил коня галопом, через бурелом и какие-то немыслимые коряги вперед, к полю. Санса дрожала как осиновый лист. Она не смела даже оглянуться. Через несколько минут они выехали на поле. Вдалеке, в низине, виднелись крыши конюшни. Они и вправду были совсем рядом. Чуть впереди на поле топталась Рона, разыскивая среди выжженной южным солнцем травы последние зеленые побеги. Сансе стало вдруг дико смешно то, что если бы она просто пошла по прямой от кленового ствола, то пришла бы почти на то место, куда они выехали. Она зашлась в припадке дикого истерического смеха, который вскоре перешел в столь же истерический плач. Санса рыдала, уткнувшись в мягкую гриву Неведомого. Пес остановил коня и, казалось, терпеливо ждал, когда же кончится истерика. Он неспешно слез с коня, отошел в сторону, достал из кармана телефон и кому-то позвонил. Санса, сквозь собственные всхлипы, слышала, как он тихо говорил, по-видимому, с Серсеей.
    - Да, нашел. Нет, в порядке. Она упала с лошади, слегка поцарапалась…Нет, лошадь мы тоже нашли. Отвезу на конюшню, а оттуда – в усадьбу – ссадины надо промыть. Одолжу в конюшне чью-нибудь тачку, потом верну. Нет, вам возвращаться не к чему. Ничего серьезного…Сами разберемся…Ага... Свезу ее потом в гостиницу. Мне надо возвращаться? Ага, хорошо. Тогда до завтра. Сансу попрошу позвонить из гостиницы…

    Санса продолжала судорожно всхлипывать и икать. Пес закурил, глядя в другую сторону, за горизонт, где сероватое небо – солнце уже опять спряталось – переходило в рыжее неровное поле. Пес был одет в белую рубашку и узкие черные джинсы, - весь правый рукав был закапан кровью – ее кровью. Со спины он был вызывающе красив, как какой-то языческий бог. Санса даже всхлипывать перестала. Пес докурил и повернулся к ней.
    - Ну что, лихая наездница, пересядешь на свою?
    Санса помотала головой. Руки все еще дрожали, и она им нисколько не доверяла. Хватит уже, покаталась.
    Пес пожал плечами и пошел к Роне, взяв ее под уздцы, подвел к Неведомому и зацепил уздечку за какой-то ремешок на седле. Рона послушно встала в хвосте у Неведомого.
    - Ты там нормально сидишь, боком? Или может тебе все-таки по-мужски сесть?
    Санса и тут помотала головой. Она словно боялась двигаться, опасаясь, что все это ее собственная выдуманная мечта – резкое движение - и она проснется, вернувшись назад, в лес, в липкий кошмар, к тем двум.
    - Ты что ль со страху язык проглотила? Ни слова еще не сказала.
    - Спасибо. Вы опять меня спасли.
    - Всегда пожалуйста. Только может ты уже перестанешь мне выкать? Я уже слишком много раз тебя спасал, чтобы ты продолжала говорить со мной, как с учителем. Ученица ты, должен сказать, бездарная. Мало было Джоффри, так для полноты ощущений ты еще и в лес забралась и нашла этих двух выблядков. Нарочно, что ли, играешь с судьбой? Можно, знаешь ли, и проиграть. Ладно, все, проехали. Поедем на конюшню, отвезем этих двух друзей, а потом я свезу тебя в усадьбу. У меня сегодня, не поверишь, – выходной день – и вот как я весело провожу время.
    - Извините. Я не знала, что у вас выходной.
    - А, пустое. Так хоть не надо до обеда мотаться с Джоффри и его эскортом. Отвезу тебя в гостиницу и все, свободен. Ты в порядке, кстати?
    - Вроде да. У меня эта царапина на лице и еще синяк на спине.
    - Дай, посмотрю синяк.
    Санса покраснела, и слегка развернувшись в седле, задрала край блузки. Пес осторожно дотронулся до ее распухшего бока. Санса охнула, вздрогнув от боли.
    - А вот это уже серьезнее. Может, все-таки к врачу?
    - Не надо к врачу. Это ведь синяк, просто большой. Приеду домой, в номер, намажусь какой-нибудь мазью.
    - И то правда. Здешние врачи вряд ли сделают что-то, помимо этого. Тебе, по-моему, лучше спать лечь. Вид у тебя, честно говоря, не очень. Усталый, в смысле.
    - Ага, я так и сделаю.
    - Тогда ладно, едем. Ты готова?
    - Ага.
    Пес легко, птицей, что было весьма неожиданно при его комплекции, вскочил в седло, умудрившись при этом изяществе жеста, ее не задеть. Неведомый, словно поняв, что от него требуют еще до того, как Пес взялся за узду, тронулся с места и быстро перешел на легкую рысь. Рона послушно бежала позади.
    - Ты нормально?
    - Да.
    На Сансу плотным одеялом вдруг навалилась странная усталость и какое-то отупляющее спокойствие. Она откинулась тяжелеющей головой на плечо Пса, почти в полусне. Пес искоса глянул на нее, пытаясь оценить жест, и вдруг приобнял ее правой рукой, перехватив вожжи в левую. Санса, уже засыпая, отметила про себя, что он прижал ее к себе, но очень осторожно, помня о поврежденной ее спине. Как было хорошо, уютно. Как зимой, в мягком кресле, у камина. Какой чудесный сон…Рыцарь спас ее и везет на верном коне в свой замок…Как в ее любимых балладах...Хоть бы он не кончался…Вот бы спать подольше…Не просыпайся, нет, не просыпайся…
    Санса спала, когда Пес через пять минут доехал до конюшни и, спрыгнув с Неведомого, осторожно снял и ее. К ним подошли служащие, которых Серсея уже предупредила по телефону. Пес посадил мирно сопящую Сансу в подогнанную машину, коротко поблагодарил хозяина, пообещав через час вернуть машину обратно, и сел за руль. Пристегнул Сансу. От щелчка закрепляемого ремня, Санса вздрогнула, но не проснулась, лишь едва слышно пробормотала. «Не уходи. Я не проснусь, не бойся...»
    Пес почесал зудящую, как всегда, когда он нервничал, спаленную бровь. Ничего не скажешь, день удался. И тронул с места машину.
    Он подъехал к усадьбе, не глуша двигателя, зашел на участок и направился в дом. Не отвечая на вопросы бонны и горничной, он прошел в спальню хозяйки, забрал оттуда Пташкину майку и штаны с телефоном и забежал на секунду в свою коморку, в которой испуганная горничная как раз заканчивала наводить невиданный доселе порядок. Допитая до половины бутыль вина стояла рядом с мусором. Ну нет. Это, седьмое пекло, его ужин. Пес забрал бутылку и собранную с утра сумку, буркнув горничной – «Осторожно, возле окна - осколки. Хозяйка в курсе.»
    - Про что, про осколки?
    - Да не про осколки, дура ты, Иные тебя забери! Про девчонку. Пташ...Санса на прогулке упала с лошади, сильно ударилась, и теперь я везу ее в гостиницу. Она в машине, спит. А я тоже сваливаю. Ну про это ты, верно, знаешь. И все, собственно. Счастливо оставаться…Хозяйке скажешь, приду завтра утром. Часам к 8. Бейлишу привет. Оставь для него пару осколков – под кроватью…
    Пес вернулся в машину. Пташка спала, тихо, как мышь, уткнувшись носом в ремень. Пес включил кондиционер – в машине стало душно – и тихо повёл машину по проселочной дороге. Возле вчерашнего фонаря остановился, открыл окно, закурил. Сигарет тоже на завтра не хватит. Надо было в магазин, и еще вина. Или чего-то покрепче. Сейчас отвезет Пташку и туда. А потом – отогнать на конюшни машину, да побыстрее, чтобы упаси боги не встретиться с хозяйкой и компанией - и пешком – обратно в гостиницу. Через лес. Может ему повезет, и те двое окажутся еще на своем пригорке…
    Пташка зашевелилась на сиденье, поджимая под себя ноги в сапогах. Вот пекло, тапки-то ее то он забыл. Те, в черную клетку... Тапки…Впереди была развилка – одна дорога вела к гостинице, другая – на шоссе. Пес бросил на Пташку быстрый взгляд и повел машину в сторону шоссе. На полдороги он остановился. Какого Иного я делаю, чистый бред сумасшедшего…Что за наваждение, нет просто сил даже на то, чтобы дышать. Ее присутствие и мерное дыхание его душило, - словно весь кислород доставался лишь ей… Рыжие, с золотым отливом ресницы Пташки задрожали, пушистые, сияющие своей ровной, чистой линией брови нахмурились, словно Пташка во сне решала особенно трудную задачу. Она опять зашептала опухшими от слез, бледно-розовыми, с кровавой трещинкой посредине, губами «Обещаю...». Пес резко развернулся и поехал обратно на развилку, а там свернул к гостинице. Там он припарковался поближе, заглушил мотор, и пошел разбираться с читающим за стойкой журнал администратором гостиницы. Бдительная Серсея, как выяснилось, позвонила и туда. Администратор кротко предложил Псу забрать свой ключ и заодно ключ от Пташкиной комнаты. Что они все, сговорились сегодня на каждом шагу искушать его немыслимыми соблазнами? В пекло все. Пес взял оба ключа, пошел отпирать Пташкин номер, заклинил дверь Пташкиной шлепкой, что нашел у порога и отправился к машине, за хозяйкой комнаты. Бережно, стараясь, как только возможно не разбудить ее – не просыпайся – он бы этого просто не выдержал. Боги, Иные бы вас побрали, дайте мне какой-нибудь знак, что вы хотя бы иногда меня слушаете – сделайте так, чтобы она не проснулась, пока он не закроет эту дверь, оставив ключ внутри, на подушке, возле ее щеки. Пташка вздохнула легко, словно ветерок ее дыхание коснулось его опаленной щеки. Он поднял ее – тяжелую и теплую, - и, почти не замечая ее веса, шел вперед, через скрипнувшие двери – Пташка нервно вздрогнула и вцепилась в его рукав – через коридор, по грязноватому паласу, мимо с любопытством глядящего на них администратора, прямо к ее двери. Там он тихонько положил ее на кровать. Пташкино дыханье на минуту прервалось – Пес замер – а она тоненько, по-ребячьи всхлипнув, вновь задышала ровно, отвернувшись лицом к окну. Пес провел рукой по вспотевшему лбу. Вот, все. Почти все. Он вышел прочь, забрал ее тряпки из машины, снова вернулся в ее номер, положил вещи на кресло, а телефон – на тумбочку у кровати. Туда же ключ. Потом вдруг вспомнив, вытащил из кармана брюк ее вчерашний лифчик, что подобрал ночью на берегу. Тонкая ткань все еще пахла ей – морской солью, слезами, пряным запахом ее кожи. Так, лифчик тоже на кресло. Он оставил себе только металлическую пластинку, на которую она наступила под фонарем. Формально он ничего не крал. Просто нашел ее первым…Он вышел, не оглядываясь, тихо, но плотно закрыл за собой дверь, так, чтобы щелкнул замок. И осел на ковер. Теперь можно было и сдохнуть тут, как и полагается верной собаке. Пташка за дверью вскрикнула, как раненый зверек. Пес, шатаясь встал, и зажимая руками уши, побрел в холл. Сумку в номер – хоть тут повезло – его номер в противоположном углу коридора. Бутылку туда же – по пути купит еще. Пес взглянул на телефон, проверить, сколько времени. На экране высветились три пропущенных звонка от Серсеи. В пекло тебя, вместе с сынком и гостями. В самое последнее – седьмое, то, что заледенело от тоски и запаха белых лилий. У него сегодня загребучий выходной. И он уже начался.
     
    Последнее редактирование: 5 окт 2016
    gurvik, Alinka, kety toy и 6 другим нравится это.
  9. Maellon

    Maellon Наемник


    Со слов все начиналось.

    Последних слов – так мало…

    И слов уже не стало,-

    Молчанием позналась.


    Молчаньем поперхнулась,

    И страшно стало помнить.

    Заснула и проснулась

    И не узнала комнат.


    И не узнала мира,

    И не хотелось даже.

    В чаду чужого пира,

    В плену чужого стажа.


    От пустоты дыханья

    Надежду спазмом сводит.

    А небо нежной тканью

    Меж пальцами проходит.


    А небо льется в душу

    Расплавленным металлом

    И хочется, чтоб суши

    Совсем нигде не стало.


    Чтобы шагов не слышать,

    Лишь холод, соль и волны…

    Чтоб захлебнуться тишью,

    Не надышавшись болью.


    Санса IV


    Сансе снился кошмар. - просыпаться было нельзя, она дала слово, что не проснется...Липкие руки хватали ее за одежду, душили за шею, десятки узловатых рук вылезали, как корни, из земли, на которой она сидела и ждала - кого? Знала только, что-то предельно важное для нее. Руки прижимая ее к земле, хватали за ноги, от их прикосновений ступни сводило судорогой. Одна из рук вылезла прямо из ствола дерева, к которому Санса прислонилась спиной, и начала безжалостно щипать, крутить ей кожу на боку. Санса взглянула в отчаянии на небо - был полдень, и солнце должно быть в зените, но оно уже садилось за горизонт, и лес, что был вокруг, погружался в мертвенную, томящую полутьму. Сухое дерево, возле которого сидела Санса - ей казалось, что, когда она добрела до него из чащи, дерево было свежим, покрытым сочными зелеными листьями, а теперь - на сухих, побелевших от дряхлости, сбросивших все, даже кору, ветках, не было и намека на зелень. Желто-белые, больше похожие на кость, чем на древесину, седые ветви окрасились кровавым цветом угасающего дня, молчаливый багряный огонь пожирал их, и дерево пылало, как свеча, отбрасывая на ее протянутые в мольбе к нему руки зловещие отблески цвета артериальной крови. Две новые руки вылезли из ствола, и сдавили ей виски словно металлическим обручем. Ты должна проснуться, ты должна - стучало у Сансы в голове - проснись, и все кончится, проснись, и я заберу тебя домой. Нет, нельзя - если я проснусь, я уйду, позабыв, зачем я здесь оказалась. Я пришла в этот лес, чтобы простить. Чтобы проститься? С кем? Жесткая, пахнущая какой-то мастикой рука повернула ее голову набок, провела пальцем по коже - щека отозвалась саднящей болью. Рука схватила ее за подбородок, и с силой стукнула об острый сучок виском. Санса отключилась - и проснулась.
    Она лежала на своей кровати. На одеяло из окна падал косой красноватой блик отражения низкого солнца, в оконной раме- за окном было еще светло, но чувствовалось скорое приближение сумерек. Санса лежала в неудобной позе, уткнувшись виском в угол тумбочки. Ноги онемели, правая еще ныла от сводящей ее судороги. Санса попыталась пошевелить стопой, чтобы снять спазм, и не смогла. Она приподняла голову и посмотрела на свои ноги. Ноги были обуты во что-то жесткое и неудобное. Сапоги? Как она оказалась в сапогах? Что за глупые шутки? Как она вообще здесь оказалась? Санса попыталась напрячь словно набитую ватой голову, силясь вспомнить, какой сегодня вообще день, почему она спала днем, одетая и обутая, к тому же вещи явно были с чужого плеча. Санса потерла онемевшей со сна рукой щеку, и вдруг почувствовала от рукава рубашки, закапанного чем-то коричневым, странный, но знакомый ей запах. Который почему-то был связан с лавандой, но при этом даже отдаленно не напоминающий лаванду. Лошади! Санса резко вскочила, воспоминания нахлынули на нее всемирным потопом, вмиг разрушая покой и одеревенение, которые сопровождали ее пробуждение. Ноги, совершенно застывшие в глупых сапогах, не желали слушаться, и сперва Санса едва не упала. Но таки доковыляла до ванной. Ноги тут же начали колоть сотни мелких иголочки. Ей срочно надо было в туалет…
    Морщась от боли в боку, Санса стащила наконец, треклятые сапоги, сняла через голову испорченную блузку и кое-как высвободилась из тесных штанов. Бок ныл невыносимо. Санса рискнула наконец заглянуть в зеркало - на спине, пониже талии, расплылся багровой тучей безобразный кровоподтек. Место удара опухло, кожа вокруг багровой блямбы уже местами начала синеть. Санса для начала решила помыться, ей казалось, что запах лошади въелся в ее кожу навечно. Стоять долго под душем она не смогла, - от теплой воды бок разнылся пуще прежнего. Санса вылезла из душевой, кое-как вытерлась - правая рука поднималась с трудом, провоцируя новые вспышки боли. Санса прошагала в комнату, к чемодану, где в пластиковой прозрачной сумке лежали разные лекарства, которыми щедро снабдила ее мать перед отъездом. Там совершенно точно была мазь от ушибов. И еще какие-то болеутоляющие таблетки, которые мать сунула ей на случай болезненного лунного кровотечения. Сумка нашлась на микроволновой печи сверху, на небольшом подносе, и Санса, не желая больше страдать, недолго думая, высыпала все лекарства на крышку открытого чемодана. Мазь обнаружилась сразу - и Санса тут же выдавила себе на синяк с полтюбика. Она искала таблетки, но попадалась лишь всякая дрянь - какие-то лосьоны для тела, ремешок от часов, паспорт, крем для рук...О, вот и коробка с таблетками. Санса выпила две, одну проглотила так, другая не желала лезть в пересохшее горло, и Сансе пришлось нестись обратно в ванную, запивать таблетку водой из- под крана. Проглотив злосчастную таблетку, - она оцарапала пищевод, и теперь саднило еще и в горле - ну и ладно, зато отвлекает от боли в боку, - Санса глянула на себя в зеркало. Лицо бледное, как у покойницы, глаза красные и опухшие от слез и пересыпа, на щеках серые разводы, какие бывают у маленьких детей, когда они трут грязными кулачками лицо. Царапина от ветки тоже распухла, как след от удара хлыстом, и теперь из нее сочилась какая-то мерзкая жижа. Санса вздохнула, и сжав зубы, стала тщательно мыть лицо мылом. Щеку драло. Наконец, когда мыло было смыто, Санса еще и зубы почистила - во рту даже после воды был неприятный кисловатый привкус. Она аккуратно сложила в пакет разбросанные на полу грязные вещи, - изодранные при падении бриджи, закапанную кровью блузку, совершенно мокрое от пота белье, носки... Вдруг Санса резко выпрямилась. С утра, когда она искала вещи, в чемодане определенно была прозрачная сумка. Санса помнила это, потому что перед глазами вдруг всплыла нелепая картинка - пластиковая сумка с лекарствами в углу чемодана - и висящий на ней одинокий полосатый носок, где-то потерявший свою пару. А затем Санса ушла второпях из номера, потом вернулась назад, за носками, но в чемодан уже не залезала - чистые носки висели на батарее в ванной, она третьего дня выстирала все свое белье и развесила его. Что-то было не так. На душе у Сансы скребли кошки, вдруг стало тревожно и не по себе, словно за ней наблюдал кто-то невидимый. Санса начала судорожно одеваться, глянув мельком на кресло. Там лежала аккуратной стопкой, ее утренняя одежда. Джинсы, майка. Стоп, а что тут делает вчерашний лифчик, хотелось бы знать? И где ее телефон? Телефон лежал на тумбочке, рядом с ключом от номера. Кто-то, видимо тот, кто доставил ее сюда, захватил из усадьбы еще и ее вещи. Что ж, тут все сходились, ничего странного. Наличие лифчика слегка настораживало, но только слегка - может, его нашла прислуга, и просто положила вместе с остальными ее вещами. Тапок почему-то не было. Видимо, про тапки ее перевозчик забыл. И в этом тоже не было ничего странного. Но вот сумка? Для чего тому, кто принес ее сюда, понадобилась ее сумка с лекарствами? Может, он или она хотели посмотреть, есть ли у нее, чем лечить ссадину? Это было наиболее разумным объяснением. Но на душе у Сансы было неспокойно. Она взглянула на телефон. Никаких пропущенных звонков не было. Сансу не покидало чувство чьего-то присутствия, оно давило на нее, словно в темном углу затаился незримой тенью зловещий незнакомец, и теперь смотрел на нее, мечущуюся по комнате. И ждал, ждал своего часа. Санса галопом пронеслась к шкафу, распахнула дверцы - там никого не было, только болтались на вешалке джинсы, и внизу стояла вторая пара обуви - матерчатые кеды. Санса, боясь оглянуться, схватила в охапку кеды, подхватила с тумбочки ключ, и рванула из номера в освещенный коридор. За спиной тихо скрипнуло окно. Санса захлопнула дверь, и прижалась к ней спиной, словно хотела не дать тому, что было позади, выбраться.
    Слегка успокоившись, Санса пошла в холл, где стояли уголком красные диваны, окружившие стеклянный столик, на котором валялись старые журналы для посетителей. В холле никого не было, даже стойка администратора пустовала. Санса плюхнулась на один из диванов, поджала под себя одну ногу и задумалась. Для того, чтобы перестать паниковать, стоило все же восстановить последовательность событий сегодняшнего дня. Санса помнила все до того момента, как начала задремывать на лошади. Потом воспоминания начинали путаться. Она упала - там была какая-то птица – лошадь сбежала…Пошла искать лошадь и потом…Санса закусила заусенец на большом пальце, едва замечая, что прокусила палец до крови. Там были двое. Тут возникло странное ощущение, что ее память раздвоилась – две параллельные линии событий переплетались и путались. Они хотели ее изнасиловать – и это им удалось? Или нет? Как она оттуда сбежала? Санса машинально отметила про себя, что кроме разорванного при падении пояса бриджей, никаких других настораживающих признаков не было. Значит она таки смогла сбежать…Вопрос был в том, как. После были только отрывочные воспоминания, картинками выныривающие из глубины памяти. Лошадь, это она помнит. Из леса она выбралась верхом. Но это была вроде не та лошадь, что раньше привезла ее туда. Она плакала, долго – об этом говорили опухшие глаза – и еще – черная грива лошади – да, это она тоже помнит. Какая еще черная лошадь? И вспышкой – во всей этом шторме слез и страха – мужской силуэт на фоне выгоревшей травы. Лица она не видит…И потом – провал, полный – странные сны о замках и рыцарях, потом этот безумный кошмар про руки, от которого она почему-то боялась пробудиться. Не просыпаться было дико важно – это ощущение Санса до сих пор буквально чувствовала кожей…
    В общем, какая-то картина вырисовывалась, но она, как разбросанный по большой комнате паззл, кусочки которого затерялись под коврами и шкафами, зияла досадными прорехами, которые крайне мешали увидеть критические для общего понимания детали. Ну уж что есть. Была еще эта сумка. Что было совершенно точно – в комнате кто-то побывал, и, возможно, там даже побывало несколько посторонних. Возвращаться в комнату Санса не собиралась – а вдруг, этот кто-то решит вернуться? Кто знает, как он туда попал. Пока посидит тут, а дальше будет видно.
    Идти к тетке в такой час не хотелось. Вид у нее был непотребный, тут же начнутся расспросы – а пока Санса сама не поняла, что и зачем произошло, она была не готова отвечать на вопросы. Да и что она ответит? Что не знает, как вернулась в гостиницу? Что прилетел ангел о шести крылах и вынес ее на руках из леса, посадил на лошадь, а потом - уже без лошади - принес в гостиницу, попутно захватив ее вещи из теткиной усадьбы? Кстати, возможно, тетка знала о том, что случилось, больше самой Сансы. Нет, визит в усадьбу она отложит до завтра. Тем более там были еще эти гости. И Пес…У него сегодня выходной – всплыла в мозгу взявшаяся ниоткуда мысль. Откуда она это знает? Наверное, он сам сказал…Пса Санса не помнила с отбытия из конюшен, он там куда-то делся, и, кажется за ними не последовал. Псу в таком виде Санса уж совсем не хотела показываться. Кто знает, что он про нее подумает…Бессмысленная пустышка, попавшая в очередную нелепую ситуацию, до того пустоголовая, что даже не может удержать в голове события одного дня. Но все так и есть. Санса рассеяно продолжала грызть ногти, глядя на полыхающий красным закат за стеклянными дверями гостиницы.
    - Кхм, у вас все в порядке?
    Санса обернулась. За стойкой появился флегматичный администратор.
    - Да, то есть не совсем. У меня с утра случилась неприятность, я упала на прогулке с лошади, сильно ударилась и теперь не могу вспомнить, что было с мной потом.
    Санса решила пойти ва-банк. Возможно администратор видел, кто и когда ее доставил ее в гостиницу. Лучше спросить у администратора, чем выспрашивать тетку, или гадать тут на кофейной гуще. Вернее, на заусенцах. Санса решила пока не говорить ему о своих подозрениях насчет посторонних в комнате. Пусть сначала прояснится общая картина.
    Администратор изобразил на лице огорчение.
    - О, мне так жаль, что вы упали. Надеюсь, вы не слишком сильно страдаете…
    - Нет, мне уже стало лучше, я приняла таблетку обезболивающего и все скоро придет в норму (я чертовски страдаю, болван, пока ты тут лепечешь все свои глупости – говори уже, что было дальше!)
    - До обеда была не моя смена, мисс, но я могу спросить моего коллегу, что дежурил в это время. Если вы подождете пару минут, я уверен, что смогу вам помочь.
    - Да, конечно, большое спасибо! (какого же Неведомого ты медлишь, ждешь пока наступит завтрашний день?)
    Санса от напряжения начала стучать пяткой по краю дивана. Администратор зашел в подсобное помещение за стойкой и уже говорил по телефону. Санса вытянула голову, в надежде что-то услышать, но все было тщетно, тем более за окном зверски ревел вентилятор промышленного кондиционера. За окном краски заката сменялись с кроваво красного на более мягкий оранжевый.
    Наконец администратор вернулся.
    - Да, я все выяснил, мисс. Вас принес высокий мужчина где-то в районе часа дня. Он взял у моего коллеги ключ от вашей комнаты, чтобы вас не тревожить и отнести вас в ваш номер. Когда вас доставили, вы спали, мисс. Ваша тетя звонила нам и предупредила о неприятности, что с вами случилась и просила во всем содействовать вашему сопровождающему. Тот мужчина отнес вас в вашу комнату, потом доставил туда ваши вещи и ключ и захлопнул дверь снаружи. Все заняло не больше пяти минут. Надеюсь, мой коллега не совершил ничего предосудительного, мисс, выдав ваш ключ постороннему. Мы обычно такого не практикуем, ключи выдаются индивидуально, только в руки наших гостей. Тот мужчина, вы знаете, он тоже наш постоялец, хотя и недавно прибывший. Он сказал моему коллеге, что вы себя неважно чувствуете и он не хочет вас будить. Если вы чем-то недовольны или хотите написать жалобу, вы вольны это сделать, но…
    - Нет, я совершенно не хочу писать жалобу, все нормально. А вы случайно не спросили, как он выглядел, тот мужчина?
    - О, это мой коллега сказал это сразу, мисс. Очень запоминающийся тип. У него половина лица повреждена ожогом. Очень высокий, крупный мужчина, с длинными черными волосами, мисс, и с обгоревшим лицом.
    - Теперь мне все ясно. Все в порядке, это человек, работающий в охранной службе моей тети. А как вы сказали, он тоже здесь сейчас проживает? (с какой еще радости Псу жить в гостинице?)
    - О да, мисс. Ваша тетя забронировала и оплатила ему номер до конца недели.
    - И, хм, он сейчас у себя? Не могли бы вы ему позвонить и попросить его выйти в холл. Скажите ему, что его спрашивает Санса Старк.
    - К сожалению, мисс, я никак не могу этого сейчас сделать. Его нет в номере. Сразу после того, как он вас принес, он выгрузил свои вещи из машины в свой номер, а потом уехал. Может вы хотите передать ему сообщение, мисс? Моя смена скоро кончается, но я могу оставить поручение коллеге, что меня сменит…Если вы хотите вернуться в свой номер, я или мой коллега можем сообщить вам, когда вернется ваш… эээ...друг.
    - Нет, спасибо, я подожду его здесь, в холле. Уверена, что он скоро вернется. Вы мне очень помогли, сэр, я вам искренне благодарна.
    - Всегда к вашим услугам, мисс…
    Санса отвернулась к двери и задумалась. Итак, в гостиницу ее доставил Пес. Стало быть, и из леса, от насильников, ее выволок тоже он. Теперь Санса вспомнила еще несколько моментов того часа – вспышкой – какие-то чудовищные коряги, обступившие ее со всех сторон – разбегающиеся в стороны, пока они выходили – выезжали? – с поля. Он, что ли, нес ее на руках? А как же черная грива – что это была за лошадь? Этого Санса никак не могла припомнить, как не напрягала мозги. Наверное, черная грива ей приснилась во сне, а Пес, каким-то образом, нашел ее лошадь и поехал ее искать. У Пса, как выяснялось, было много талантов – а самый главный – появляться в нужном месте в нужный час. Теперь Санса была почти уверена, что именно Пса она видела там, рыдая, посреди поля, именно его силуэт она запомнила. Теперь ей было совершенно необходимо с ним переговорить. И где его носят Иные? Ах да, у него же выходной…А что он делает по выходным?
    Этого Санса не знала. Она вообще, похоже, мало о нем знала. Есть мнение – меньше знаешь, лучше спишь. Санса сидела и размышляла, стоит ли лезть с расспросами к такому человеку. Понравятся ли ему ее вопросы? Понравятся ли ей его ответы? И главное, к чему это все может привести. Вопросы, ответы – все это означало одно – чем больше они друг про друга знают, тем крепче связь. А что связь уже была, хоть и странная, неоднозначная, отвергаемая то одной, то другой стороной. Но была. И с этим приходилось считаться.
    Санса решила, что будет сидеть до упора. Деваться ей, по ее мнению, было все равно некуда. В номере было страшно, ну улицу идти – тоже жутковато, особенно после сегодняшнего происшествия. Санса вспомнила, что вообще сегодня ничего не ела, кроме йогурта и кофе с утра. Но даже соблазн купить в гостиничном автомате шоколадку-другую или чипсы, был не настолько велик, чтобы перебороть себя и пойти в номер. Кошелек, как и телефон, остались на тумбочке.
    За окном вечерело. Закат догорел быстро, - пламень еще теплился в сизом небе, играя умирающими переливами рыжины, как бывало, теплится уже потухший бенгальский огонь – на первый взгляд уже остывший, но, если приглядеться внимательно, не отводя глаз на другие источники света, когда вокруг лишь бархатная тьма - можно заметить и лукавую игру огня, и волшебное мерцание тепла, перебегающее и змеящееся по угольной черноте, играющее в прятки с тенью. Ты тихонько дуешь на него – и он подмигивает тебе уже последними искрами пламени.
    Санса вздохнула и поменяла позу, опершись локтями на спинку дивана, а коленками – на влажное матерчатое сиденье. Теперь она была лицом к лицу с дверью – уж точно не пропустить. Разве что она заснет. Нет, хватит уж, выспалась – так, пожалуй, заснешь – и проснешься на том свете. Спать она не будет вообще. По крайней мере, не в своём номере. Дверь открылась и пропустила в гостиницу пожилую даму в дизайнерских джинсах с вышивкой, сидящих на ней мешком и в футболке с древом жизни. Из двери пахнуло магнолиями, самшитом и сигаретным дымом. Санса сняла со вспотевших ног кеды, и опять уставилась на двойное стекло входной двери. Древо жизни на майке у старушки неприятно напомнило Сансе о ее недавнем кошмарном сне. Почему все же она не хотела просыпаться? Мысль эта постоянно звучащим, непрерывно повторяющимся мотивом, проходила через все ее сегодняшние сны, как нить, на которую нанизывались красные, синие, сиреневые и черные бусины отрывочных образов. Без нити не было бы снов, их целостности состоящей из разнообразия – они раскатились бы по углам ее сознания. Не просыпайся – иначе все пропало. И что-то связанное с лошадью, той, неведомой…Стоп, вот оно! Конь, которого звали Неведомый, что напугал ее кобылу на конюшне. Санса охнула и закрыла ледяными ладонями лицо. Вот и нашлась пропавшая коробка с кусочками паззла. Все они мирно лежали в этой забытой коробке и теперь спешили занять свои места – липкие руки на ее бедре, оторванная пуговица Серсеиной блузки, ее оцепенение и слабость, невыносимое чувство вины за происходящее – опять сама виновата, - за собственную глупость и беспечность, вороной конь, медленно выезжающий из-за кустов и лицо ее спасителя. Да, его лицо – как она могла это забыть? Казалось, он ненавидит с немыслимой, осязаемой, испепеляющей яростью все вокруг. И ее в том числе. А может, именно ее? Что напомнила ему эта звериная сцена в лесу, какие болезненные воспоминания пробудила и всколыхнула? Санса сползла попой на сиденье дивана и обхватила себя руками. После того, как он вывез ее, он даже не хотел на нее смотреть…Она была ему противна. Она была всем противна, и Джоффри, и Серсее, и Псу, и даже собственной матери. Никчемное, слабое существо, вечно вляпывающееся в неприятности, и тащащее в эти неприятности за собой и других. А она – она еще после этого заснула на плече у Пса. Боги, боги…Действительно, просыпаться не стоило. И теперь еще она тут сидит, со своим нытьем, жалобами и детскими страхами, с намерениями вывалить всю эту кучу надуманного бреда на откуп постороннему взрослому мужчине, который и смотреть-то на нее не хочет. Санса начала сползать с дивана, чтобы вернуться к себе. Хватит уже виснуть на других. Хватит рыдать и канючить – тоже мне, метод. Сейчас она встанет, пойдет, откроет свою дверь, и не станет бояться и накручивать себя. Все это лишь повод, в который раз перевалить свои проблемы с больной головы, на здоровую. Санса попыталась было попасть холодными ногами в кеды, когда за спиной взвизгнула, раскрываясь, входная дверь, и не этот раз теплый ветерок снаружи принес запах сигаретного дыма, костра и тяжелый дух крепкого спиртного. Она обернулась.
    - Пташка?

    Конец первой части
     
    Последнее редактирование: 5 окт 2016
    gurvik, Alinka, kety toy и 6 другим нравится это.
  10. Maellon

    Maellon Наемник

    День прошел. Я ехал вечность
    В никуда и ниоткуда.
    Вновь закат охватит плечи
    Лихорадкой, как в простуду.

    Глупая пылит дорога, —
    Пылью, сединой и пеплом.
    Много за спиной. И много
    Впереди, где боль окрепла.

    Жуть и темнота беззвучья
    Льнут к вискам сильней, чем прежде.
    Проклятый я иль везучий,
    Что узрил твой светоч нежный?

    Светляком средь лихолесья
    Промелькнула и пропала.
    Нужно ли теперь возмездьем
    Душу жечь и ждать запала?

    Может, проще кожей сбросить
    Память, прошлое, личину,
    В рыжую зарыться осень,
    В небо упустить причину

    Света, горечи, прозренья,
    Осознания и страха
    Что порог с прильнувшей тенью
    Нынче обернется плахой?

    Мысль одна мне нынче ближе
    Что пока в глазах, сквозь камень,
    Отблеск твой. Я болью вижу.
    Я живу. Не тень, но пламень.
    Пес I

    Пес гнал машину совершенно бездумно, на автомате. Солнце то выныривало из-под пелены дымки, то тонуло в ней, едва сверкая краями, как уходящая на дно монетка, брошенная в мутную воду фонтана. Времени, судя по всему, было около часа. Часов у Пса отродясь не было. Они хронически душили и раздражали его своим присутствием. В юности он было пробовал бороться с этой своей странностью, но каждый раз, когда шел в кабак, через полчаса после его первого стакана, часы неизменно оказывались на столе, содранные с руки привычным жестом, да там и оставались, даже когда их хозяин был уже далеко. Пес быстро плюнул на это дело, поняв, что плетью обуха не перешибешь, и все его благие намерения успешно мостили дно самой глубокой из семи преисподних. Напившись, он мог без проблем ориентироваться на местности, мог драться, стрелять почти так же метко, как в трезвом виде, водить машину, но он совершенно не помнил, как снимал треклятые часы, и лишь тратил зря деньги на покупку очередной тикалки. Тогда он привык определять время по солнцу — когда оно было. Через некоторое время ему уже перестало требоваться задирать голову к небу — он чувствовал время внутри себя, словно кто-то зашил ему под кожу часы, которые он при всем большом желании уже не мог ни снять, ни потерять.
    Возникала дилемма — отогнать машину к конюшням и потом пешком дойти оттуда до пятачка, где были расположены здешние достопримечательности — маленький магазинчик с минимальным набором продуктов и большим ассортиментом крепких напитков, винная лавка, которую держал местный житель, продавая там продукцию со своих же виноградников, и обшарпанный ангар-дискотека. Раньше гигантский ангар принадлежал какому-то чудиле, что устроил в помещении частную лётную школу, а когда он окончательно разорился и спился, ангар перекупил местный бонза — владелец рынка — один из тех, кто частенько посещал дом Серсеи. Он сделал в ангаре дискотеку, чем вызвал восторг у местной молодежи и большое негодование у приезжих отдыхающих, которые в своих домах на берегу совершенно не желали каждый вечер слушать долбеж танцевальной музыки, неизменно просачивающейся через хлипкие стены ангара. Возле ангара, завалившись на одно крыло памятником романтическому безумию, стоял древний кукурузник, весь исчерченный граффити, с выломанными дверями и продавленными кожаными сиденьями, на которых любили догоняться местные наркоманы. Одно шасси у кукурузника было отломано — то ли кто-то позаимствовал его, чтобы сделать тачку, для перевозки мусора, а может быть оно было утеряно в те времена, когда кукурузник был еще небесным обитателем, а не ржавеющей грустной железякой. Дискотека быстро приобрела статус «культурного центра» — там ошивались все, кому в ночи некуда было податься, там ты мог на халяву выпить и даже найти себе на вечер компанию — под стенами дискотеки вечно болталось с полдюжины шлюх неопределенного возраста. Внутрь их не пускали, но учитывая теплый климат, в этом обычно и не возникало надобности — они обслуживали прямо у стен, в чахлых кустах жимолости или на приступке у мусорных баков. Если кому-то хотелось романтики, всегда существовала роскошь продавленных сидений самолета. Одним летом — Пес помнил это хорошо, потому что именно тогда Серсея впервые вывезла свое семейство в эту усадьбу, и даже Роберт, помнится, пробыл тут какое-то время, — дом по соседству с ними снял какой-то псих-скульптор. Скульптор загорелся идеей сделать из старого кукурузника инсталляцию в духе современности, — продырявить, покрасить в кислотный цвет и начинить надувными куклами из магазина интимных развлечений. Он даже начал было вести переговоры с владельцем ангара — выяснилось, что самолет принадлежал неизвестно кому — по сути, после смерти прежнего владельца-летчика, он перешел к его наследникам, но где были эти наследники и почему они не оприходовали бедный самолет, оставалось тайной. Местные жители и завсегдатаи дискотеки пришли в страшное волнение — дискотека носила не формальное, но гордое имя «Аэродром», и какой же будет аэродром, если забрать самолет, и к тому же под такой похабный проект? По этому поводу возле винной лавки было проведено собрание, на котором народ торжественно решил, что предъявит хозяину дискотеки ультиматум — или он отказывает в продаже говнюку-скульптору, или вся братия завсегдатаев его заведения объявит бойкот и начнет ездить на развлечения в город, где на этом нагреют руки конкуренты. Пес в том вечер сопровождал Роберта к винной лавке — тому было безумно скучно с домашними, и он, при первой же возможности, ушел «прогуляться». Роберт в тот вечер отлично повеселился — он выпил в лавке бутыль самого дорогого выдержанного вина, трахнул наиболее миловидную из пристенных шлюх — разумеется, в кабине бедного «яблока раздора» и после громким голосом объявил во всеуслышание, что такой гнусной дыры, как местный культурный центр ему еще видеть не приходилось. В толпе, пришедшей на сходку, конечно нашлись те, кого задели столь обидные слова, и Роберт завершил свою прогулку, устроив грандиозный мордобой на площади перед кукурузником. Тут даже Псу, что до этого момента наблюдал за действами хозяина с лавочки под старой акацией, попивая вино — Роберт почти силой всучил ему бутыль — при исполнении не полагалось, но Роберт не желал пить в одиночку — пришлось-таки включиться в драку. Тоже неплохое развлечение, отлично помогает расслабиться после дня, проведенного в обществе Джоффа. После Роберт угостил вином тех трех, которых он отправил на травку, и того, кто поставил ему здоровенный фингал под глазом. После драки на Роберта нашло неожиданно благостное настроение — такие эскапады теперь удавались ему редко — и он пытался втолковать уже пьяненьким местным, что, назвав их любимое место препровождения гнусной дырой, он не имел ввиду ничего плохого, даже, напротив. «Потому что братцы, мне нравятся такие гнусные дыры— и, уж поверьте на слово, — самая страшная, бездонная черная дыра — это дом моей дражайшей супруги, Иные ее побери!» Пес молчал, стоя в стороне. Серсея к тому времени уже не раз вызывала к себе Пса на вечерние визиты, и кому-кому, но хозяину он не совсем не завидовал. Кроме того, Псу самому нравились гнусные дыры. Тут было спокойно, все было понятно и честно. В таких местах, странным образом, он чувствовал себя почти нормальным. Тут на него редко глазели, и редко отводили глаза. Тем, кто хихикал у него за спиной, можно было без проблем от души врезать — и это было бы понято. А в затасканных, преждевременно состаренных излишками выпивки и недосыпом, шлюхах было в десять раз больше человечности, чем в лощеной супруге Роберта. Так что для Пса этот смердящий помойкой и кислятиной, исходящей от раздавленных ягод шелковицы, черно-лиловыми синяками пятнающих площадь, пятачок был единственным светлым пятном, где можно было расслабиться. Обычно свой выходной он проводил там. Кукурузник, который местные таки отвоевали у доходяги-скульптора, подбитым орлом глядел в поля, над которыми ему уже никогда не суждено было пронестись в вихре свежего морского ветра. Пес проехал мимо пятачка — он вернется сюда позже, машину стоило отогнать побыстрее, особенно если он желает избежать встречи с Серсеей. Пес не сомневался, что она сможет вытянуть из него всю правду о том, что произошло — а он скорее добровольно согласился бы отрезать себе язык, чем стал рассказывать о своем подвиге спасения Пташки из рук тех двух недоносков. К тому был еще небольшой шанс застать насильников в лесу — и он не собирался его упускать. Как только Пес вспоминал о том, что увидел в леске, мозг начинала застить черная туча бешенства и дикое желание растереть тех двоих в мокрую лепешку. Для Пса это было абсолютным делом чести — историю с Пташкой он воспринял как личное оскорбление. У псов нет бывает чести — но любые посягательства на любимую кость он должен был пресечь. Пташка была его — по крайней мере сейчас, пока он рядом. Ей не должно было быть дела до этого, и она вероятно не подозревала о чувствах, обуревающих все его существо по отношению к ней — и не должна была. Но среди всего сумбура ощущений, что она всколыхивала в его душе, доминировала какая-то странная теплота и жалость к ней. Она была одиноким цветком в поле, который каждый мог подойти и сорвать. Или затоптать, даже не заметив. Для мира вокруг это не имело бы никакого значения — сотни Пташек умирают каждый день, и о них плачут только их родные, если такие есть. Для него весь мир был сосредоточен в застенчивом венчике этого распускающегося цветка — не станет ее — и мир вокруг рухнет, рассыплется, уже не сдерживаемый ни притяжением, ни гармонией. Вся гармония, что он в жизни видел, была сосредоточена в этой хрупкой девочке, которая, несмотря на свою жалкость и слабость, каждый раз пыталась поднять голову, не сдаваться. Эта черта в ней пугала и восхищала Пса, и меньше всего на свете он хотел, чтобы ее сломали изнутри. Если он не может оградить Пташку от Джоффри, то хотя бы может попытаться уберечь ее от прочих монстров, что жаждали ее плоти.
    Пес резко затормозил машину. До конюшни оставалось не больше мили. Он закурил.
    Это было неправильно. Правильным было бы стереть Пташку из своей памяти, дать ей идти своей дорогой, оступаться и наступать на все железяки, что готовит ей ее путь. Неправильно было любить ее. Псы этого мира не имеют права заботиться о пташках. Для них есть шлюхи, — в разбросе от супруг сильнейших этого мира до подзаборных падших ангелов. Пташки живут в золотых клетках и питаются нектаром цветов. У них есть хозяева — которые слушают их пение, любуются их яркой окраской и могут свернуть им нежную шейку, как только им того захочется. У псов нет таких привилегий. Их удел — лежать под дверью хозяев, ждать подачки и выть на луну. Или на золотую клетку. Пташки достаются им только в мертвом виде — в качестве еды.
    Но Пес никогда не делал, то, что было правильно. Он делал то, что было должно. Сейчас он знал, что должно отогнать машину на конюшню, ускользнув от Серсеи и компании, наведаться в тот лесок — а дальше будет видно. Он засунул то, что осталось от его пачки сигарет в карман джинсов — там лежала Пташкина железяка. Он сжал железяку в кулаке так, что она врезалась в его ладонь до кости. Если он вернется из леска, то потом напьется до одури, так чтобы забыть все, — пригорок, чужие руки на груди у Пташки, ее побелевшие от страха глаза — на этом бледном лице он видел только ее глаза — и красную молнию пореза, разодравшую бархат ее нежной щеки… Ее взгляд был обращен внутрь себя, она уже была готова сдаться, когда он подъехал… Седьмое пекло, хватит! Когда он выпьет, может, у него найдутся силы, чтобы начать делать, то, что правильно. По крайней мере, по отношению к Пташке.
    Пес, с ненавистью к себе, рванул рычаг переключения передач так, что машина возмущённо подпрыгнула, и нажал на газ. Машина за минуту доехала до конюшни. Он нашел паренька-служащего, кинул ему ключи от машины, зашел погладить Неведомого — зверюга был очень симпатичен Псу своей остервенелостью и лютой тоской в глазах. Неведомый тоже был никому не нужен. Пес временами ходил сюда перед заходом в винную лавку, благо все было рядом, и выгуливал непокорную тварь. Служащие были только рады — Неведомый имел скверную привычку кусать всех, кто ему не нравился — а таких было большинство. Пес приметил зверя во время очередного конного выезда Джоффри — а Джоффри искренне веря, что Пес не умеет ездить верхом, решил устроить себе и друзьям потеху и затребовал у матери обязательного сопровождения его охранником во время катания верхом. Как же чертовски приятно было его разочаровать. Очень давно, мыкаясь после пансиона от одной работы к другой — лишь бы избежать «заботы» старшего брата, Пес попал на работу в конюшне к отцу одного своего одноклассника. Там он был обязан выгуливать лошадей и через-пень колоду таки научился ездить верхом. Но Джоффри все это было неизвестно, поэтому, когда Пес, выбрав самое огромное и злонравное животное во всей конюшне, спокойно проследовал за ним и его компанией, был сильно удивлен и обескуражен. С тех пор он уже не требовал, чтобы Пес его сопровождал, а тот начал захаживать на конюшню сам.
    Солнце вылезло на небо — дымка рассеивалась на глазах. Вдали за полем слышался шум голосов — видимо, компания Серсеи ехала назад. Пес побыстрее пересек поле, дошел до кромки леса и шагнул в чащу, скрывающую его от солнечного света и посторонних глаз. В лесу было прохладнее, чем на выжженном южным солнцем поле. Пес никогда не любил погожих дней — ему казалось, что его уродство на солнце еще очевиднее, и уже не скроешься в тени, особенно если ее нет. Здесь, в лесу царила вечная тень, прозрачный зеленоватый сумрак, оттеняющийся лишь редкими крапинками солнечных лучей, пробившихся сквозь сплетение крон деревьев. Солнечные зайчики, там и здесь, робко ложились на узловатые, изъеденные какими-то жуками корни, скользили по моховым кочкам и, казалось, только подчеркивали нерушимость царствия лесной мглы.
    Пес вышел на большую полянку, казавшуюся особенно яркой после сумрака чащи. Тут, возле старого клена обнаружились Пташкины следы — в мягкой траве у корней дерева валялся снятый ею, видимо, после падения защитный шлем, и тут же рядом — замшевые перчатки — заляпанные кровью. Пес, поразмыслив, взял перчатки с собой, а шлем повесил на сучок дерева.
    Он пошел дальше. Вот и тот пригорок. На полянке, естественно — ну не могло же ему так повезти — никого не было. Валялась только пустая бутылка, судя по запаху, из-под самогона.
    Пес было сел на край поваленного дерева — собраться с мыслями и перевести дух — когда он начал приближаться к этому месту, внутри все опять закипело, — но тут же вскочил. В воздухе словно висел призрак Пташкиного страха и страданий. Нет, в пекло, даже курить он тут не станет.
    Пес поднялся и, отводя рукой ветви зашагал в глубь леса — по направлению к пятачку-«Аэродрому».
    На пятачке никого не было. Солнце, окончательно разогнав дымку, висело в невыносимом синем небе, раскаляя пыльный пустырь, создавая из него подобие пустыни. Винная лавка, к счастью, была открыта. Местные обитатели не любили солнца — все они, подобно самому Псу, были сумрачными тварями, казалось, солнце грозило окончательно спалить их высушенную бесконечным алкоголем плоть, в которой не осталось уже ни крови, ни энергии — только агонизирующее желание выжить до следующего стакана. В лавочке было прохладно, несмотря на отсутствие кондиционера, и витал слабый запах вин, смешанный с ароматом трубочного табака, который употреблял флегматичный хозяин. Здесь время словно остановилось — не было ни малейшего признака современного бытия — никаких телефонов, телевизоров и других способов зомбирования. Хозяин, жуя черенок погасшей трубки, читал вечный потрепанный здоровенный том неизвестного содержания и авторства — порванная когда-то обложка была аккуратно заклеена картоном и оберточной бумагой. Он вскинул глаза на Пса, и тяжело дыша, ничего не спрашивая, полез в узкую дверцу подвала за спиной. Пес, крутя в пальцах последнюю оставшуюся сигарету, терпеливо ждал. Сейчас вино, потом магазин — а потом? Идти ему было совершенно некуда. Возвращаться в гостиницу не хотелось — там, в своей светлой постели спала Пташка. В таком соседстве, даже через коридор, расслабляться было трудновато, а Пса уже порядком вымотал и опустошил этот денек. Хотелось отключить голову, которая мучила его совершенно неуместными и бесплодными мыслями, доводящими до бешеной дрожи картинками и ощущением собственной беспомощности — это он ненавидел больше всего.
    Хозяин, сопя как бегемот, возвратился с темной, запотевшей бутылью, на этот раз не в соломке, а в ее пластиковой имитации. У этой бутыли было одно преимущество — у нее оплетки имелась пластиковая же ручка. Пес заплатил привычную, весьма умеренную цену.
    — Обратно бутылку потом принеси, не забудь. Предыдущую то ты, думается мне, просрал?
    — Одну да, другую еще не допил.
    — Вот это странно. Обычно у тебя не залеживается.
    — Дела были сегодня, весь день.
    — И похоже, невеселые были дела. Выходной — коту под хвост?
    — Ладно тебе, дед, еще полдня впереди. Наверстаю.
    — Это уж, наверное. Про бутыль не забудь.
    — Договорились. Если не секрет, что это ты читаешь все время?
    — Да какой уж тут секрет. Я не скрываю.
    — А почему я до сих пор про это ничего не знаю?
    — А потому, что ты не спрашивал. А читаю я стихи.
    — Вот те на. Ты — стихи?
    — А почему тебя это так удивляет? Виноделу прежде всего нужно спокойствие. Спокойствие и любовь. Без любви, знаешь ли, вина не сделаешь. Разве что самогон какой-нибудь. Вот я и вспоминаю о любви. Жена моя уже как семь лет в земле, но что такое любовь, я помню. А если начинаю забывать, читаю эту вот книгу.
    — И кто ее написал, книгу-то?
    — Я написал. Когда она есть, любовь, не замечаешь ни течения времени, ни исчирканных страниц. Мое время кончилось — остались только страницы. Это был мой дар — ей, а теперь я встречаюсь с ней только на этих листах. И радуюсь, что у меня есть хотя бы они. Это свидетельство того что я жил, и что жила она.Так что не просри свое время, сынок, оно — как та бутылка — упустишь — обратно осколков не соберешь.
    — Мне-то это на что, дед?
    — Сдается мне, ты сам знаешь, на что. И ненавистью от любви не закроешься — если это любовь, она все равно пролезет. Как вон солнышко. Видишь, дымка ушла, — и оно все равно светит. Твоя ненависть уйдет — но что останется за ней? Вечное затмение?
    — Ой ладно, всё, и ты туда же, философствовать, поучать. Пойду я, вина вот твоего выпью. Этот твой продукт мне куда нужнее.
    — Иди-иди. Дурень ты, однако. Но чужой- то головой не поумнеешь.
    И винодел, больше не обращая внимания на Пса, уткнулся в свою книгу. Пес со вздохом — и тут умудрились ткнуть мордой все в ту же кучу — вышел на залитый солнцем пустырь. Магазин уже открылся после обеденного перерыва. Пес поплелся туда за сигаретами. Купив для верности четыре пачки, он сел на привычную лавочку под акацией — тут даже в такое, как сейчас, пекло был относительный тенек- он закурил и основательно приложился к бутылке. Посидит тут. А дальше — еще где-нибудь. А там и вечер. Что будет вечером, Псу и думать не хотелось. Скамейка скрипнула — Пес обернулся — к нему подсела старая шлюха, которая так часто околачивалась на пятачке, что можно было предположить, что она вообще тут живет.
    — Привет, красавец. Поделишься сигаретой с дамой?
    — Привет, сама ты красавица. С дамой — непременно.
    Старуха жадно затянулась и выпустила дым через нос. Пес хмыкнул. У нее видно, был счастливый день — в руке была зажата бутылка дешевого рома, и еще две поблескивали в авоське, брошенной в траву.
    — Ну и как твои дела? Давно ты сюда не заглядывал. Мы уже и соскучились. Тут разве сыщешь нормальных мужиков, все козлы какие-то недоделанные попадаются. Не тебе чета.
    — Дела были, работа, знаешь же. У меня только раз в неделю выходной.
    — И как охраняется? Цел пока твой подопечный певчий блондинчик? Моя дочка младшая от него без ума, денег тут на концерт выпросила. Все ходит у вас под забором, надеется получить автограф. Рыженькая такая, может, видел. Замолви уж за нее словечко, а?
    — Да, автограф она от него знатный может получить. Кроме шуток, держи свою дочь от него подальше. И от него, и от забора. За этим забором такие попадаются твари, что может не уцелеть.
    — Спасибо за предупреждение. Может, выпьешь со мной? Скучно одной-то.
    — Я видишь, вино пью.
    — Ну, вино, батенька, разве ж вином догонишься? В вине только недотрах топить. У меня вот есть ром. Это уже другое дело.
    — С недотрахом у тебя, как видно,проблем нет. Хорошо, выпью с тобой рома. Стакан у тебя есть?
    — Ну уж и стакан ему нужен, лорд какой отыскался. Давай так — одна бутылка мне — другая — тебе, а третья мне на завтра, похмелиться. И никаких стаканов не нужно. Но ты, чур, делишься сигаретами, идет?
    — Ладно. Прямо тут пить будем?
    — Ну хочешь, пойдем в беседку, вот туда, за жимолость.
    — Вот и не знал, что там есть беседка.
    — А тебе зачем? Ты в своих хоромах пьешь, с видом на прилив.
    — Да, хоромы у меня знатные. Три на два шага, как склеп.
    — Ты еще и жалуешься? Я вот сегодня вообще на улице ночевала, на полянке, а тебе, небось, какая-нибудь шалава еще и белье постельное каждый день меняет.
    — Ну не каждый день положим, а раз в неделю.
    — Вот-вот. Так идем, что ли, в беседку?
    — Да ну ее, беседку твою. Если вдуматься, и тут неплохо.
    Ром, несмотря на опасения Пса, пошел быстро и легко. Через час они уже выпили каждый свою бутылку и перешли к третьей. Перед дискотекой уже начинала топтаться молодежь, и они решили, что все же будет лучше убраться от лишних взглядов подальше.
    В беседке уже кто-то был. Пес было дернулся — он не любил пить уж в совсем в незнакомой компании, особенно ему не хотелось этого сегодня. Разговор со старухой приятно расслабил его, все равно как после треклятого костюма влезть в любимые разношенные джинсы. Мысли, тяготившие его, таяли в запахе рома и сигаретном дыму. Бледный образ Пташки отступил, хотя бы на время.
    — Да ты не напрягайся, это ж Веник, он местный дурачок. Он глухонемой. Ничем он нам не помешает. Можно ему даже налить.
    — Почему Веник?
    Ром был крепче, чем казался на вкус, язык у Пса ворочался с трудом.
    — А он все время выпрашивает веник у винодела и метет пыль на площади. Очень ему это дело нравится. Вот и прозвали Веником.
    — Веник так Веник. Если он будет молчать…
    Они дошли до беседки. Земля вокруг нее была усыпана окурками, а под одной скамеек, приветливо щерясь острым оскалом, лежало отбитое дно бутылки. Улыбка у этого донышка прямо как у Джоффри, заметил про себя Пес.
    — Эй Веник, дружок!
    Веник сидел к ним спиной, щуплый, в грязной, порванной рубашке. Старуха энергично потрясла его за плечо, он обернулся, демонстрируя им черное, заплывшее от гигантского синяка на щеке, лицо. Собственно, лица то видно не было, один сплошной кровоподтёк.
    У Пса кровь прилила к затылку, бешено стуча в ушах. Это был один из двух. Тот, которого он смял конем. Который держал Пташку за плечи, пока другой урод лапал ее. Он уронил в траву бутылку и прошипел сквозь зубы старухе
    — Иди отсюда, быстро.
    Старуха бросила настороженный взгляд на помертвевшее лицо Пса
    — Что случилось-то? Ты словно покойника увидел.
    — Так и есть. Только он еще не знает, что он — покойник. Но скоро узнает. Не хочу, чтобы ты смотрела, так что уйди, говорю тебе, пожалуйста!
    — Вот и не уйду я никуда. Объясни, что на тебя нашло. Буду тут стоять.
    — Вот упертая дура, Иные тебя побери! Что мне, силой тебя убирать?
    — Вот и попробуй, убери. Я тебе не твоя шалава из дворца, и не лыком шита, тоже, напугал. Ты что же, на этого дурачка взъелся, как зверь. Ты посмотри на него, — он же убогий! И так его уже кто-то отделал. Да и что он тебе мог сделать?
    — Он знает, что. Ты уйдешь или нет?
    — И не подумаю. Ничего он не знает. Он даже имени своего не знает и где живет, тоже. Таскается за кем попало, как бродячая собака за тем, кто ее погладит. Что он против тебя. Ты одним ударом его убьёшь, чудище ты этакое. Убогих нельзя обижать, грех на душу брать не боишься?
    — Много ты знаешь про грехи. Мой грех, не твой же. Я с этим вполне справлюсь.
    — Это тебе сейчас так кажется. А я вот греха на душу не возьму и бить его не дам. Или тогда мочи уже и меня заодно. Тебе все равно, должно быть. Но скажи сперва, за что убивать будешь. Просто ради интереса, если уж пришла пора помирать от твоей руки, то хоть узнать, какому праведному делу ты служишь?
    — Я сегодня спас от него и его дружка одну девочку. Маленькую. Они хотели ее…
    — Трахнуть они ее хотели, ты хочешь сказать? Эка невидаль. И у них не получилось, я так понимаю.
    — Не получилось, потому что я помешал. А так бы твой дурачок отлично бы поразвлекся.
    — Да что у тебя глаза не видят, олух ты здоровый? Этот друг даже штаны не может снять без посторонней помощи, так в них и делает под себя. Он этого ничего не понимает. Уж мне-то поверь, я с первого взгляда вижу, на что мужик способен. Случайно он там оказался. Девок он любит, правда. Сестра у него была, померла об прошлом годе от передозы. Вот он ее и ищет, подходит ко всем девкам на дискотеке, берет за плечи и нюхает, мол не она ли.
    Пес скривился. И это было неправильно. Все что принесло бы ему хоть какое-то облегчение, было тошнотворно неправильным. Дурачок Веник радостно таращился на него круглыми глазами с сине-черного лица.
    Пес поднял бутылку, отвинтил крышку, глотнул, развернулся и побрёл прочь. Хватит с него компаний на сегодня. В пекло всех. Старуха взяла его за рукав.
    — Ты вместо того, чтобы скакать по лесам и строить из себя меч правосудия, лучше бы пошел к ней, к своей крале. В первый раз всегда страшно. И больно. Даже если дело до конца не довели. Это я уж знаю. Не понаслышке. Думаешь, от того, что ты убьёшь и раскромсаешь на куски тех двоих, ей станет легче?
    — Мне станет легче.
    — Вот о том и речь. Тут не любовь дружок, и даже не месть. Это просто жалость к себе и эгоизм.
    — Что ты мелешь?
    — Ты ее не уберег, или почти не уберег, это задело — как это говорят — твою мужскую гордость — и теперь ты себя жалеешь.
    — Ты с ума сошла, старая ведьма? Ее могли покалечить, убить, бросить там, в лесу…
    — Так какого же Иного ты не с ней? После всего этого ты бросил ее одну, переживать это в тишине, минуту за минутой, бояться, вздрагивать от каждого шороха? Каков молодец! Все вы, мужики, одинаковые. И ты, и он вот — она кивнула на Веника — гоняетесь за призраками, прячетесь, как мальчишки от страха одиночества, где придется, — за бутылкой, за кулаком, за женской юбкой. И вам в голову не приходит, что не в юбке дело. А в голове. Тебе теперь надо спасать твою девочку не от этого вот убогого. Уже спас. Теперь тебе надо спасать ее от мыслей — в ее голове — все боль сидит там, в памяти. И не медли. Это как зараза, расползается мгновенно. Промедлишь — потеряешь ее — уйдет в себя, и никому больше не поверит. Или напротив, пойдет по рукам, — и так бывает… Оставь бутылку, тебе нужнее.
    Пес, огорошенный такой отповедью, не нашел ничего, чтобы он мог еще сказать. Старуха взяла Веника за руку и повела его к магазину. Веник хватал ее за плечо и радостно гудел. Пес подхватил свой жбан с вином в одну руку, ром — в другую, и пошел к дороге, что виднелась из-за леса. Солнце начинало клониться к закату. Хмельная голова Пса прокручивала, как пластинку, старухины фразы, образы Пташки, распухшее, улыбающееся лицо Веника… Он допил ром и хватил бутылку о об сухое дерево. Стекляшка разлетелась вдребезги. Один осколок отлетел и поцарапал Псу руку. Пес вытер кровь о штаны, закурил — в кармане почему-то осталась только одна пачка, чтобы ее… Кусты цепляли его за волосы, задевали ожог на лице. Седьмое пекло, что за выходной, просто сказка…
    Он открыл вино и, игнорируя собственные мысли о том, что от такой смеси точно потом станет плохо, пригубил и его. Вино стало колом в горле… Любовь, — чтобы сделать вино нужна любовь, — вспомнил он… Пес поперхнулся, сплюнул вино на землю, вышел из леса и потащился по дороге. Солнце садилось — все небо словно охватило пожаром — страшной смесью малинового, алого, розово-сизого и оранжевого. Закат причудливо отражался в блестящих, словно натертых воском, листьях магнолий, растущих неподалеку от гостиницы. Вот уже близко. Пес тащился так медленно, что закат успел перетечь из малинового в чисто алый, потом в оранжевый. Да, его персональный оранжевый ад. Ад снаружи, ад в голове — а в гостинице — Пташка. Боги, может лучше сразу в пекло? Похоже, пекло настигает его и тут…
    Вот и двери уже. Закат отражался в вымытых начисто дверях, двоился пламенем в двойном зазеркалье. Не доходя до дверей, Пес закурил. Не буду слушать никаких старух. Мне надоело спасать. От себя бы спастись. Пойду и завалюсь спать — если Неведомый — мужчина, он все же ниспошлет сон моей разрывающейся голове. Пес затушил окурок в горшке с чахлыми цветами, нащупал в кармане ключ от номера и двинулся к дверям. Двери мерзко, надсадно заскрипев, открылись. Прямо перед ним, на углу дивана, виднелась тонкая, в белой майке фигурка с пылающим ореолом блестящих пушистых волос. Она обернулась, и вся решимость Пса ушла куда-то, растаяла в догорающем закате. Девочка смотрела на него, испуганно и виновато. За его спиной, открываясь и закрываясь, чавкала беззубой пастью дверь. Пес шагнул вперёд.
    — Пташка?
     
    Последнее редактирование: 5 окт 2016
  11. Lali

    Lali Межевой рыцарь

    Ну вот, история засосала и затянула. Такой нуарно-абсурдный абсурд - один из моих любимых жанров. Нравятся длинные отступления прямо посреди текста, их бы пропустить и гнаться дальше, за сюжетом, но читаешь и ловишь себя на мысли что нравится и не так уж ни к месту ) Нравится тактильность и детальность описания действий и ощущений, внимание к мелочам. Вот тут, например:
    Очень мило и трогательно )
    А вот диалоги, ИМХО, удаются слабее, хотя и тут встречаются шедевры:
    :D

    После первого "привета", кстати, не помешала бы запятая. И вообще, тексту нужна бета (можно кинуть клич в соответствующем разделе "бета-ридинг").
    Из того, что я по привычке выловила по ходу чтения:

    В последнем случае, на мой взгляд, слишком много "ты" на квадратный метр текста, к тому же они относятся к разным лицам. Так что без последнего "ты" вполне можно обойтись.
    "А то я, пожалуй, не открою дверь, и будешь спать на балконе вместо меня", например.
     
    Последнее редактирование: 29 сен 2016
    Maellon и Tanabell нравится это.
  12. Maellon

    Maellon Наемник

    Спасибо за отзыв! Я за сюжетом не очень гонюсь - он для меня вторичен...Описания - важнее, мне по крайней мере. Над диалогами работаю - это мой первый опыт в прозе, уж как выходят...Спасибо. что читаете. Меня же забавляет это писать))
    --- Склейка сообщений, 29 сен 2016 ---

    There's a chair in my head on which I used to sit
    Took a pencil and I wrote the following on it



    Now there's a key where my wonderful mouth used to be
    Dig it up, throw it at me
    Dig it up, throw it at me



    Where can I run to, where can I hide
    Who will I turn to now I'm in a virgin state of mind



    Got a knife to disengage the voids that I can't bear
    To cut out words I've got written on my chair



    Like do you think I'm sexy
    Do you think I really care



    Can I burn the mazes I grow
    Can I, I don't think so



    Can I burn the mazes I grow
    Can I, I don't think so



    Where can I run to, where can I hide
    Who will I turn to now I'm in a virgin state of mind
    Virgin state of mind




    K's Choice

    Virgin State Of Mind



    Сандор II


    Отперев дверь, Сандор начал было искать где зажигается свет и тут же налетел на собственную сумку, что бросил днем у самого порога. Ноги его держали - пока не попадалось препятствий на пути. Пытаясь встать с треклятой сумки, при этом не разбив своей бутылки обо что-нибудь в темной комнате, Сандор влез ладонью во что-то холодное и липкое. Боги, что это еще за мерзость? Здесь уже кого-то прирезали? Сандор поднес испачканную ладонь к лицу и принюхался. Вино. Седьмое пекло, кажется, он разлил собственную бутылку с вином, ту, что принес днем. Он попытался нащупать опрокинутую емкость, но ничуть не преуспел – рука натыкалась то на ножки кровати, то на найденную ранее лужу, то на край сумки, что уже начинала подмокать в пролитом вине.

    Сандор рывком оттащил сумку в сторону и встал. Голова, от наклонной позы нехорошо кружилась. Тут он услыхал очень тихий стук в окно, словно птица постучала клювом по раме. Пташка. Очень вовремя. Ну ладно, хотя бы окно, освещенное снаружи лунным светом он видит. Сандор доплелся до окна, попутно обнаружив, что джинсы на одной коленке тоже промокли в вине. Это были последние чистые штаны. Если только горничная хозяйки не постирает то барахло, что он оставил в усадьбе.

    Пташка поцарапала окно еще раз, чуть сильнее. Сандор нашел ручку балконной двери повернул – дверь не открывалась. Определенно, этот номер его ненавидел.

    Он выглянул в окно. На длинном балконе, нервно переминаясь с ноги на ногу – опять босая, но держа в руках какой-то мешок, - стояла Пташка. Восходящая желтая, гладкая, как пролитый на стол воск свечи, луна резко очерчивала Пташкин строгий профиль и концы легкого облака ее волос, превращая золото в белое серебро. При любом освещении она была неповторимым чудом природы, совершенным до последнего штриха. Ее даже не портила короткая детская пижама – без нее, она могла показаться античной статуей, - прекрасным творением руки гения, что позабыл лишь вложить жизнь в свое детище. Пижама, дурацкий пакет, порез на щеке – все это соединяло ее с реальностью, словно крича – смотри, я живая, - я дышу, сегодня, здесь, сейчас. Сандор потряс головой – может, не пускать ее…У него возникало ощущение, что, открыв эту дверь, Иные бы ее утащили, он перейдёт в какую-то следующую фазу своей жизни. И она перейдет вместе с ним, - это красивое, упрямое, ничего не желающее принимать в расчет дитя. Сандор вздохнул. Еще простудится, чего доброго.

    Он постучал в окно, со своей стороны. Пташка тут же приблизила лицо к стеклу. Между ними было только освещенное бликами лунного света окно – и еще не имеющая конца и края бездна, которую Сандор сейчас, в этот самый момент не покладая рук копал, словно могилу - для себя, своих чувств и надежд. Пташка вопросительно подняла серебрящиеся в лунном свете, кажущиеся почти белыми, брови.

    - Как открыть дверь? – прошипел Сандор, вплотную к стеклу.

    Пташка помотала головой с обреченным выражением и сказала, приблизив губы к щели оконной рамы.

    - Под ручкой есть кнопка, маленькая. Надо ее нажать. То есть отжать.

    Сандор кивнул и вернулся к злополучной ручке. Кнопка и впрямь там была. Он отжал ее, повернул ручку, и Пташка мешком ввалилась в комнату.

    - Ну ты даешь. А зачем сидишь в темноте?

    - Я не нашёл, где свет включается.

    - Как хорошо, что ты меня пригласил. Теперь я знаю, почему…

    - Я тебя не приглашал. Ты сама себя пригласила.

    - Хорошо, пусть так. Может, мы все-таки включим свет, а?

    Сандор был целиком и полностью за. Темнота придавала всему происходящему какой-то неуловимый аромат интимности, а этого-то он и пытался всеми силами избежать. Пташка, задевая его плечом – он отскочил на фут в сторону, ударившись спиной о дверцу шкафа, - прошла к входной двери и щелкнула выключателем. Комнату тут же осветил холодный тусклый свет аляповатой лампы на потолке.

    - Так значительно лучше. А это что? - фу!

    - Это не фу. Это – вино. Я его разлил, пока искал треклятый выключатель.

    - Теперь будет пятно на ковре.

    - Ага, а еще – вина в бутылке осталось только на донышке…Мне, честно говоря, больше жаль вина. В пекло ковер.

    - Как скажешь. Но будет же вонять вином. Уже воняет.

    - Так иди к себе, там у тебя один сплошной нектар цветов. И магнолии. И душистые маньяки по углам, полагаю. А тут – вонючее вино, вонючий я...

    - Очень смешно. Нет, теперь ты меня уже не прогонишь. Пришла – значит останусь.

    - До завтра.

    - Что значит «до завтра»?

    - А то и значит. Завтра ты скажешь, что принимаешь приглашение своей тетки и до конца лета поживешь у нее. И все. Вместо привидений будешь бегать от Джоффа – он хотя бы реален, на наше с тобой общее несчастье.

    - Ничего я такого не сделаю.

    - Значит, я за тебя сделаю. Скажу, что у тебя истерики на почве падения, что ты боишься темноты. Еще чего-нибудь навру. Тетка твоя вроде как за тебя отвечает, конечно, она тебя заберет.

    - Это страшно нечестно и несправедливо. И жестоко – там же Джоффри!

    - С этим не поспоришь. Хотя, я боюсь, что Джоффри для тебя менее опасен чем я. И чем эти твои страхи.

    - Джоффри меня тоже пугает. А вы -нет.

    - Опять «вы»? У тебя, даже для Пташки, крайне короткая память.

    - Хорошо ТЫ меня не пугаешь.

    - Это потому что ты - глупая Пташка. А должен бы. Постой, но раньше ведь я тебя пугал?

    - Да, но это тогда.

    - А теперь? Что произошло между этим твоим «тогда и «теперь»? Я не думаю, что сильно изменился…

    - Во-первых, изменилась я. А во-вторых… когда я вас…когда я тебя увидела впервые, то подумала, что ты похож на чудовище.

    - Ну тут ты была крайне проницательна, по-моему.

    - Нет. Никакое вы, вот проклятье, – никакое ты не чудовище. Там, в усадьбе встречаются настоящие чудовища, и я их увидела и узнала. Они прячут свои морды под приглаженными личинами и красивыми вещами – но их истинные лица иногда становятся заметны – и это – страшное зрелище. Они поражены, как болезнью, жестокостью, злобой и безразличием, внутренней пустотой. В тебе - только злость. И еще – тоска и печаль. Но жестокости в тебе нет, это я знаю теперь.

    - Та-ак, ты как видно, решила удариться в психоанализ…Седьмое пекло, Пташка, у тебя богатая фантазия, с чем тебя и поздравляю. Людей, все же, ты знаешь весьма относительно. Однако, нечудовищу надо выпить. А ты пока устраивайся, что ли. Если не передумала.

    - Нет, ничуть даже. Спасибо.

    Санса забрала свой пакет и залезла с ногами на застеленную немыслимым количеством всяких покрывал, одеял и простыней, кровать. Сандор, стараясь не глазеть в ее сторону, отодвинул подальше большое кресло, подволок к нему стеклянный столик, на который взгромоздил почти пролитую бутылку, новую отправил под стол, вытащил сигареты сел и закурил, откинувшись на спинку довольно удобного кресла. Пташка все еще возилась со своим пакетом, вытаскивая из него телефон, зарядку для него, шлепки в горошек, зубную щетку и пасту, какое-то, видимо, мыло, лекарства – посмотрев на них, она сунула таблетки обратно, а мазь, вместе с щеткой и пастой отнесла в ванную, где и закрылась, прощебетав на прощание «я сейчас»

    В этой треклятой пижаме – кто, Седьмое пекло, отменил длинные ночнушки до пола? – ноги у нее казались еще длиннее… Наверняка какая -нибудь проклятая баба, из тех, кто вечно бубнят про независимость и равенство полов – а у самих вообще между ног ничего нет. Либо ночнушка, либо совсем ничего не надо. А что простите меня делать с женщиной в пижаме? Что она хочет сказать, надев эту самую пижаму? Что тоже может спать в трусах? Спать в трусах, кстати, полнейший вздор – неудобно и тесно. Ночнушка – другое дело. Тут все понятно. И ничего не видно, и возбуждает интерес, что же там есть, то, чего не видно…Сразу хочется посмотреть…А совсем ничего...

    Сандор вздохнул и потянулся за вином. Есть в этой глупой комнате хотя бы стакан? Он, наверное, в ванной – а там Пташка…В пижаме…

    Сандор запрокинул почти пустую бутылку с намерением допить то, что в ней еще оставалось.

    В бутылке, однако, вина оказалось больше, чем он предполагал, и он залил себе им все лицо – ожог тут же начало дико драть – и белую рубашку. Она уже конечно не была такой чистой, как утром, но все же в чем-то ему надо завтра дойти до усадьбы, в надежде, что горничная выстирала его одежду. Теперь же весь воротник и половина груди были в бордовых пятнах. Хорошо сочетаются с Пташкиной кровью на рукаве – невесело подумал Сандор.

    Пташка к тому времени как раз вышла из ванной, свежеумытая, с розовыми щеками и как будто накрашенными губами.

    - Ты что, накрасилась?

    - Нет, я зубы чистила. А ты что, облился? Да что же это такое, в самом деле?

    - Не нравится – не дружи, дверь вон там. И еще другая – на балкон. К летучим мышам. Вместо того, чтобы причитать, пусти меня в ванную – мне надо хоть лицо помыть. И отлить заодно.


    Санса отошла в сторону. Сандор прошагал мимо нее практически вслепую, вытирая глаза от вина. Санса промокнула салфеткой залитую вином ручку кресла. Какой, все-таки, неприятный запах от этого пойла. Санса сморщила нос. Неужели он выпьет всю ту другую бутылку тоже? Боги, что же это будет. Все же влипла она в историю…Надо будет лечь спать в какой-то момент…Хотя Санса сомневалась, что заснет в компании пьющего и глядящего на нее мужика.

    Хотя он старается все время отвести глаза, даже нарочито, честное слово, обидно становится.

    Но не прогонять же его на балкон? Это было бы верхом неприличия. Действительно, напросилась, согнала с кровати - а теперь извольте пройти на балкон, потому что я вас стесняюсь? Вообще, надо ей лечь на кресле. Ей нужно меньше места. Он вон какой огромный. Санса макушкой едва доставала до его плеча. Родственники Сансы были все же меньше ростом и не настолько мощно сложенными. Дядя Роберт, впрочем, тоже был высоким – но он так растолстел за последние годы, что не производил впечатления высокого – полнота как-то, странным образом, скрадывала рост. Мальчишки в школе Сансы попадались конечно и высокие – но они почему-то были все худые и сутулые, и напоминали Сансе вытянутых в длину червей. А Сандор был сложен великолепно – широкие плечи, прямая, даже слегка горделивая осанка – он-то уж не сутулился – узкие бедра…Сансе стало стыдно за собственные мысли, и она, не зная, чем себя занять, попыталась промокнуть салфеткой еще и лужу от вина на полу.

    - Что ты тут ползаешь, как краб? Опять эта история с лужей? Да уймись ты. Наверняка уже высохло.

    Сандор вышел из ванной – лицо и волосы мокрые – рубашка – вся в вине.

    - А что ты так долго там?

    - Ты что, время засекала? Я что помыться не могу?

    - Ааа, прости. Мылся?

    Санса зарделась.

    - Ну да, мылся, а что такого? Ты, видимо, полагаешь, что я никогда не моюсь, а? Боги, Пташка, сидела бы ты у себя в гнезде…

    - Если мылся, то зачем надел обратно грязную рубашку? Она же у тебя вся в вине…

    - Надо же что-то было надеть. Нет у меня другой – все остались там, в усадьбе.

    - Тогда сними, а я постираю. Вино можно отстирать, если сразу намочить водой.

    - Откуда у тебя такие глубокие познания об алкоголе?

    - А мы с подругами где-то год назад устроили девичник, когда у подруги родители дома не было. Ну и выпили вина – а потом кидались подушками, и опрокинули стакан на простыню…

    - Кидались подушками? Я пойду, пожалуй, спать на балкон. Ты уверена, что тебе пятнадцать, а не пять?

    - Мне почти шестнадцать.

    - Ну зашибись. Тогда иди спать, большая девочка.

    - Я не хочу. Давай рубашку, я постираю.

    - Не дам, не надо. Мне и так прекрасно. Очень оживляет. Мое вино, твоя кровь…

    От последней фразы Санса широко раскрыла глаза и ее передернуло. Сандор мысленно прокрутив свою речь в начинающей уже туманиться от вина голове – ром уже был далеко – вдруг понял, что ее так огорошило. Боги. Растреклятое седьмое пекло!

    - Я ничего такого в виду не имел, ты поняла? То, о чем ты подумала – не смей, выкинь это немедленно из головы. Я что по-твоему, людоед? Седьмое пекло, Пташка, и зачем ты сюда прилетела…Когда же кончится этот жуткий день…Такое ощущение, он будет длиться целую вечность…

    Сандор плюхнулся на кресло со всей злости и закурил. Пальцы дрожали, так бы их растак. Так дрожали от ненависти к себе и ненависти к Пташке, которая стояла там и смотрела на него, склонив набок голову – точь-в-точь любопытная птичка на ветке, что он не смог прикурить обжег себе пальцы и уронил зажигалку на пол. Невыносимо. Проклятый огонь. Проклятая Пташка с ее крамольными мыслями. Вот какого она о нем мнения – было впору присоединиться к тех двум, в лесу. Все равно, Пташка считает их одного поля ягодами. И еще полчаса назад щебетала что-то про чудовищ – и нечудовищ. А тут истинные мысли вылезают на поверхность. К чему было это вранье?

    Перед носом щелкнула зажигалка. Сандор открыл глаза, не желающие больше ничего видеть, - вот бы заснуть. Может, даже и не проснуться – чего ради? Перед его взором предстала Пташка, с решительным лицом, держащая зажжённую зажигалку. От терзающей ее внутренней мысли и напряжения у нее побелели крылья носа, и, с этим слегка нахмуренными бровями и пламенем в руке она стала похожа на какую-то богиню мести и правосудия. Грудь - находящаяся прямо перед лицом Сандора, неровно вздымалась и тут же опадала, словно кислород не успевал наполнить Пташкины лёгкие.

    - Сандор Клиган, хватит себя жалеть. Я ничего такого не думала. Тошно смотреть как ты себя накручиваешь. Мужчинам жутко нравится себя жалеть, как я вижу. (а она становится проницательной – что это, опять школа Серсеи?). Но сейчас у тебя нет повода.

    Пташка, пригасив зажигалку, опустилась перед ним на корточки и взглянула свои русалочьим взглядом прямо ему в лицо – не отводя глаз.

    - Я тебе верю.

    Сандор застонал.

    - Не надо так со мной. Для тебя это – игра. Для меня – моя беда. Я не хочу, чтобы она стала еще и твоей.

    - Может быть, я хочу.

    - Нет, не хочешь. И ничего такого не будет. Даже и не надейся. Я поделился с тобой комнатой, но свой персональный ад предпочитаю держать закрытым для посторонних.

    - А, я для тебя посторонняя?

    - Ты – нет. И именно поэтому - держись от меня подальше.

    -А если я не стану?

    - На твое счастье, Пташка, у меня еще есть остатки совести. И мозги какие-то тоже есть – пока я их еще не все пропил. Поэтому если ты не будешь -я буду за нас двоих. Тебе понятно?

    - Мы еще это обсудим.

    - Не думаю, что там есть, что обсуждать.

    - Это не только тебе решать.

    Санса встала

    - Пока же сними рубашку. Я ее постираю. Только и всего. Я не хочу, чтобы Джоффри гоготал, как осел, когда ты явишься завтра в таком виде. Мне от одной этой мысли становится так больно, словно меня кто-то душит. Так что выбирай – или ты снимаешь рубашку сам, или я ее с тебя стащу. Я не уверена, что смогу с тобой справиться, но я попробую. Итак?

    Сандор молча стал разоблачаться. Молча поднял на нее глаза, в которых, казалось, отражалась самая черная бездна миров. Сансе стало жутко и горько, словно кто-то с силой воткнул ей стальную иглу куда-то пониже ребер. Она прищурилась, чтобы сосредоточиться на своих дальнейших действиях. Так, рубашка. В ванной есть мыло. Санса зашлепала к раковине, лопатками чувствуя не себе взгляд Сандора. Закрою лучше дверь. Как странно пахнут мужские вещи. От ее братьев порой так воняло, что Санса думала, что и лошади, пожалуй, лучше пахнут.

    Рубашка Сандора пахла иначе. Сигареты, воротник еще вином – едва заметный запах одеколона, и еще что-то – незнакомое, но приятное. От отца пахло не совсем так, но слегка похоже. Санса еще раз понюхала рубашку, чтобы запомнить запах. Вот и еще одна нитка протянулась между ними. Одной больше нужно будет рвать, если что – одной прорехой больше на душе. И у нее, и у него. Санса остервенело начала застирывать рубашку от пятен холодной водой. Вино упиралось, но смывалось. Вот уже почти все. Санса встряхнула мокрую рубашку, отжала ее в полотенце, как когда-то учила ее мать – быстрее высохнет – и встряхнула, чтобы рубашка хоть чуть-чуть разгладилась. Она вернулась в комнату. Сандор стоял, повернувшись лицом к раскрытому окну. Боги, как он все же красив. Такого тела Санса еще не видала – только рисовала на уроках живописи в студии – копируя античные скульптуры, вырисовывая каждый мускул. Вот бы с него нарисовать картину. Интересно, он согласился бы? Вряд ли. Начал бы сразу говорить о том, что это неправильно, что им не стоит...Санса любила живопись и умела ценить телесную красоту, рассматривая подолгу альбомы с любимыми репродукциями, пытаясь понять где же совершенство – в объекте или во взоре художника, отобразившего этот объект. Сестра ее дразнила за это– «Санса опять смотрит пиписки у древних мужиков – фу!»

    Каково это – чужое тело наощупь? Оно кажется теплее собственного? Там, возле цветочных горшков Сансе показалось, когда она положила руку Сандору на грудь, что он как печка – а она, как весенняя сосулька – еще миг – и растает, стечет водой в землю, еще не прикрытую травой. Там он был в рубашке. А без рубашки, наверное, еще теплее…Каково это – когда твоя кожа настолько тесно прислоняется к чужой, что ты не знаешь, где кончаешься ты и начинается он? Санса вздохнула и вздрогнула – позвоночник свело таким сладким спазмом, словно через все ее тело прошел ток – и спустился туда, где она должна еще быть ребенком. Ребёнком Санса себя совсем не чувствовала. Сейчас – точно. Она тихо подошла к нему и положила обе свои ладони ему на спину – туда, где мышцы плеч переходили в шею. Волосы у него были перекинуты через плечи вперед, и шея казалась странно незащищенной, как у мальчишки. Санса порой мыла младших братьев, помогая маме, и ее всегда смешили и умиляли их тонкие шейки и пушистые, как у жирафят, затылки. Санса подошла еще ближе прижалась щекой к его позвоночнику, прямо между лопаток.

    Так они простояли минуты две. Или два часа. Санса абсолютно потеряла счет времени. Мыслей в голове не было никаких – только серебристая пустота. В какой-то момент Санса почувствовала холод, пошатнулась, внезапно осташись без точки опоры, руки ее безвольно упали вниз. Сандор отстранился, ничего не говоря, забрал со столика сигареты, зажигалку, и прошел на открытый балкон, захлопнув за собой дверь. Санса почувствовала запах табака. Ее била дрожь. Она, ежась, как от сквозняка, добежала до выключателя, погасила свет и нырнула в постель. Постель была холодная, словно гроб – будто ее для Сансы все это время ее грели ледяные мертвецы. Санса постучала зубами пару минут, кутаясь, как в кокон, во все имеющиеся одеяла. Покой, как и тепло, не желали приходить. Тут Санса кое-что вспомнила. Она потянулась к тумбочке за пакетом, достала оттуда маленькую свечку и свою собственную зажигалку, щелкнула ею, зажигая скрючившийся фитилек. От пляшущего огонька ей стало теплей и спокойней. Все равно, как смотреть сквозь дверцу печки, как на догорающем полене пляшут последние язычки пламени. Сансу начало клонить в сон. Она поставила свечу на тумбочку, устроилась поудобнее, повернувшись к ней лицом.

    Хлопнула балконная дверь. Это вернулся хозяин комнаты.

    - Что это? Зачем ты притащила свечку? Теперь ты хочешь нас спалить? Тебе мало было уже развлечений на сегодня?

    - Это просто свечка. Я люблю смотреть на огонь.

    - А я – ненавижу. Потуши ее, пока не заснула.

    - Ладно.

    - Слушай меня, Пташка. Я скажу тебе это только один раз… То, что ты сделала. То, что ты пыталась сделать…Ты не представляешь, насколько я был близок к тому, чтобы сорваться…Я готов был проглотить тебя целиком – от твоей рыжей макушки до пыльных пяток…И это убивает меня…Ты убиваешь меня,- ты это хоть понимаешь? Эти свои игры – оставь их для слюнтяев в школе…Здесь и сейчас это слишком…Слишком несправедливо, слишком больно…Не делай так больше…Честное слово, мне легче пустить себе пулю в лоб – так я хотя бы избавлюсь от мыслей о тебе в этой моей голове, Иные бы ее забрали…Но то, что ты ищешь – я не могу тебе это дать, понимаешь? От меня и так уже мало что осталось, не добивай хотя бы ты…Особенно ты…


    Санса молчала. Ее душил немыслимый, обжигающий стыд. Она потушила свечу и накрылась с головой одеялом. Сандор тихо сел в кресло. Когда она решила-таки выглянуть из-под одеяла – он все так и сидел, глядя в окно на луну что, то заглядывала своим бледным ликом в окно, то занавешивалась, как невеста ,тюлем, порхающим ленивой бабочкой вокруг полураскрытого окна. Луна серебрила Сандору волосы, словно он вдруг поседел – и от этого он казался странно моложе.

    - Простите. Спокойной ночи. Дать вам одеяло?

    - Не надо, спасибо. Спокойной ночи, Пташка.

    Он не стал даже поправлять ее «выканье» У Сансы на глаза навернулись слезы. Теперь она точно все испортила…

    - Только не смотрите на меня, ладно? А то мне неловко…Я никогда…никогда не спала в комнате с мужчиной. Даже с папой или братьями…

    - Я не буду смотреть, не беспокойся. Спи. Я тоже

    - Что?

    - Не спал в одной комнате с женщиной. Никогда. Так что в этом смысле мы с тобой на равных. Девственники…
     
    Последнее редактирование: 30 сен 2016
    kety toy, вНЕ-времени, fiolent и 3 другим нравится это.
  13. Maellon

    Maellon Наемник



    Мне пора узнавать тебя заново,
    Мне пора тебя вспоминать.
    Так боюсь сердцем правду обманывать,
    Заблудившись в потёмках без сна.

    В доме холодно, призрачно, брошенно,
    Память стерта и жизнь далека.
    Плеч твоих угловатую скошенность
    Не моя потревожит рука.

    Я не вижу, о чем тебе грезится,-
    Так пугает твоя новизна
    Остриём безответного месяца,
    Тем, что помнить и тем, что не знать.

    Может быть, я сама себя выдала,
    Тем, что вспомнила, что умела.
    Всё любуюсь тобою, как идолом,
    Как рассветом сквозь холод стекла.

    Санса II


    Санса проснулась от холода и боли в боку, и обнаружила что вся груда одеял, в которые она давеча закуталась, сползла на пол и валяется справа от кровати, а сама она спит на животе, с задравшейся до плеч майкой. Санса медленно перекатилась на спину – бок дернуло, как будто ей туда приложили горячим утюгом. Когда-то они на спор с Арьей по очереди трогали разогретый утюг, который мама оставила включенным, пойдя на балкон за бельем. На спор подбила ее, конечно, Арья, обзываясь трусихой и неженкой-недотрогой. « Ты принцесса, принцесса! Эй, принцесса, где твой замок?» Санса тогда не выдержала, засучила рукав и первой приложилась рукой, внутренней стороной, там, где ладонь переходит в запястье – Санса полагала, что там будет меньше заметно – к краю раскаленного утюга. Арья тем временем считала до пяти, глядя на Сансу во все глаза – такое поведение старшей сестры, по ее мнению, жуткой зануды и неженки, изумляло. Санса, кусая губы, крепилась. Казалось, утюг впился в ее плоть, прожигая до кости. Она стойко выдержала боль, продержалась пять секунд и даже чуточку больше, хоть на глаза сами собой набегали слезы – очень уж было больно. Арья, с опаской оглядываясь на приотворенную балконную дверь, где мать, стоя спиной к ним снимала последние простыни, тоже приложила руку к утюгу, - Санса только успела вскрикнуть, «Арья, не делай этого!» Окрик услышала мать и бросив на пол балкона только что снятое, чистое и аккуратно сложенное белье, поспешила в комнату. Влетело им тогда обеим – но Арье, как обычно, досталось больше. И отец, и мать отлично знали, кто является инициатором подобных развлечений. Вечером, сидя под запором в комнате, - они тогда еще спали вместе, на двух одинаковых, поставленных к разным стенам кроватях – Арья, набивая себе рот курятиной – ужинать с семьей им тоже не разрешили, отец пытался отменить эту часть наказания, но мать была категорична – заявила:

    - А ты ничего, на самом деле. Ну все равно неженка, конечно. Зачем ты заорала?

    - Ты никогда ничего не понимаешь. Я испугалась за тебя. Мне не хотелось, чтобы ты тоже это чувствовала. Больно же.

    - Ничего и не больно. Вон, уже все прошло.

    Мать густо намазала им руки мазью от ожогов, и саднило чуть меньше.

    - Зато нас еще и наказали. Будем сидеть по твоей вине тут весь вечер, как кролики. Если бы ты не орала, то и никто ничего не узнал.

    - Ты совсем дура, что ли? Такой пузырь мама бы обязательно заметила, если не сегодня, то уж завтра с утра точно. Под кофтой еще можно скрыть, а вот под пижамой – никак.

    - Ладно, неважно. Здорово, что ты не струхнула. Зато у нас теперь будут одинаковые шрамы. Хочешь, будем играть в индейцев? Я придумаю тебе новое имя, какое-нибудь типа «Бесстрашного ястреба»?

    - Не хочу я быть никаким ястребом. У ястребов злые глаза и клюв крючком.

    - Зато как он летает! Помнишь, когда мы ездили в горы и отец показал нам одного, что парил под самым небом?

    - Помню.

    - Хорошо, не хочешь в индейцев, давай играть в разбойников. Ты будешь принцессой, а я – огромным страшным разбойником с черными нечёсаными волосьями и страшной рожей. Я тебя похищу из башни – а ты в меня влюбишься.

    - Какой бред. Я никогда бы не влюбилась в такого. И вообще мне не нравятся брюнеты. Мне нравится светловолосые.

    - Ага, как этот осел с надутыми губами, сын дяди Роберта. Я видела, как ты рассматривала ту фотографию, что привез из столицы отец…

    - Ах ты обезьянка! Ничего я не рассматривала. Я только один раз посмотрела. И он вовсе не осел. Нет, давай лучше играть, что я принцесса, а ты – принц, что приехал к моей башне на прекрасном белом коне. Ты будешь звать меня, а я не выйду, рыдая от горя в своей узкой келье – меня будет стеречь дракон. А быть огромным разбойником ты все равно не можешь – ты же на две головы меня ниже.

    - Фу, какая тупая история, вроде тех сказок, что тебе так нравятся. Зачем мне тебя звать, если ты все равно не выходишь? И потом принцы все придурки. Хорошо бы, дракон откусил ему голову, твоем принцу. Тоже мне, принцесса. Я сама себе буду разбойником - и буду красть золото и коней, а не всяких там дур из башни.

    - И очень хорошо, а я лучше книгу почитаю. Отстань уже.

    Сансе тогда было лет 10, а Арье – 7. Шрам на запястье и впрямь остался, - вот он, едва заметный. Интересно, помнит ли Арья эту историю? И остался ли у нее тоже этот дурацкий шрам…Как это было давно, как будто и не в ее жизни даже.

    Однако, надо было вставать. Клигана в комнате не было, видимо, он уже ушел на работу, не разбудив ее. Санса сползла с кровати и прошлепав к столику и креслу, где он провел ночь, с интересом взглянула на бутыль с вином. Уровень был тот же, что и вчера. Похоже, Сандор вообще больше не пил. Правда на краю балкона стояла пепельница с кучей окурков и валялась пустая пачка из-под сигарет. Когда Санса заснула вчера, она ничего уже не слышала. И снов тоже не видела. Видимо, сказались две таблетки обезболивающего, что она выпила.

    Сколько там времени? Полдевятого. Еще есть шанс успеть на завтрак. Санса вдруг поняла, насколько она голодна. Вчера вечером перед выползанием на балкон она наскоро съела йогурт и большой кекс, из тех, что стояли в ее микроскопическом холодильнике. Но надо помнить, что она не обедала вчера. Нельзя же вообще ничего не есть. Голова ничего не соображает, и начинаешь делать вещи, которые делать совершенно не надо. К примеру, эта вот история с прикосновениями…Санса вспыхнула, вспомнив это, решительно отмела все мысли и ощущения, связанные с этим эпизодом – даже думать об этом было больно и неловко. Никогда она больше не будет так делать. И никогда не будет приставать к взрослому мужику. И правда, есть же ровесники, в конце концов. Ну не Джоффри конечно, но есть и другие, дома, в школе…Буду думать о них, скоро уже лето кончится и все это забудется, как страшный сон…И вообще, никогда не любила брюнетов…

    Мысли о школе напомнили Сансе о том, что она еще не звонила матери. А где телефон? Вот он, стоит на зарядке. Никаких пропущенных звонков. Сейчас она оденется, на пойдет на завтрак, а там, за едой позвонит матери.

    Стоп. Завтрак, еда…А как она выберется из номера? Ключа нигде не было видно. Похоже, Сандор унес его с собой, а она попросту заперта. Вот пекло! Оставался лишь одни путь – обратно, через балкон…

    Санса глянула на свои вещи, начала было их собирать, потом плюнула, взяла только телефон и ключ от своего номера и с опаской выглянула в окно. Эта сторона гостиницы смотрела на густую поросль самшита, за которой была служебная парковка, дорога, а за ней – зеленело море. Погода была сегодня премерзкая – было душно и парило, как вчера, даже сильнее, воздух пах озоном – видимо, надвигалась гроза. Удивительно, что в комнате было так холодно. Видимо, Сандор когда-то ночью включил кондиционер…

    Санса осторожно вышла на балкон, глянула на служебную парковку. Там вроде никого не было. Она быстро перелезла через стенку балкона и пригнувшись, как могла – а то еще кто-нибудь из гостей ее увидит – презабавное будет зрелище – поспешила к своему номеру. До него было не очень далеко, вчера этот путь показался куда менее длинным – дневной свет словно растягивал дурацкий бордюр в длину. Вот и номер. Санса с облегчением перекинула ногу через свою собственную стенку, оглянулась, как вор, застуканный на месте преступления и с ужасом поймала на себе удивленный взгляд вчерашней старухи, которую она встретила в холле. Та как раз выходила на балкон из номера, что был по соседству с номером Сансы, через стенку. И сегодня на ней была майка с древом жизни…Санса судорожно сглотнув, пропищала неожиданно тоненьким голоском:

    -Я… У меня телефон упал в кусты, с балкона. Я спустилась, чтобы его подобрать…

    - Да, конечно, дорогуша. Не разбился телефон, надеюсь?

    - Нет, он упал в кусты, туда, в самшит. Все в порядке.

    - Ну я рада за тебя. Вы так привязаны к этим вашим коробочкам, а я никак не привыкну, все по обычному предпочитаю разговаривать. Кстати, я тебя вчера не побеспокоила своей болтовней допоздна по телефону? Я думала, по соседству никого нет, решила с подругой поболтать. Ты так тихо сидишь там, как мышка просто. Я сама очень плохо сплю, любой шум слышу, - старость, однако. А тут так с соседкой повезло. А то вечно какие-то бугаи, телевизор до часу ночи, курево на балконе. Один тут вчера часов до четырех дымил на балконе у себя – в том конце стены, к счастью. Я даже вышла посмотреть. Сам видимо пьяный в дымину, здоровый, страшный как смертный грех. Луна была яркая, видно было, как днем. Выкурит сигарету, и опять на луну давай таращиться. Или лицо руками закрывает, видимо, совесть мучила, грехов на душе много…

    Санса позабыв, что так и стоит, одной ногой на балконе, а другая - болтается над бордюром, дернулась, как зверь попавший в капкан и едва не упала. Она наконец встала двумя ногами на пол балкона и опять взглянула на мило улыбающуюся старуху.

    - Нет, я ничего не слышала, я музыку слушала в телефоне, в наушниках, так и заснула. А что, луна была полная? Меня сигаретный дым не очень раздражает, я привыкла…Мне жаль, что вам не дали спать…

    - Нет ничего, я с утра отлично выспалась. Сходила позавтракать, а потом опять легла спать. Луна нет - она была почти полной, полнолуние, на мой взгляд, сегодня. Что касается сигарет – они меня не раздражают, то есть раздражают, но не в том смысле. Я сама курила лет с 15 – и до своих шестидесяти, пока сын, врачи и эмфизема меня не заставили бросить. И муж мой тоже курил, - как паровоз, дымил дома. Он пятнадцать лет назад умер, вот и эти все штучки мне напоминают о нем и действуют на нервы. И самой до чертиков хочется курить – а нельзя. Хочется дожить до правнуков…У меня видишь ли четверо внуков – твоего возраста примерно и чуть постарше. Так что надеюсь все же дожить и посмотреть, что они смогут произвести на этот свет. А ты почему привыкла к дыму, у тебя родители курят?

    - Нет, то есть да, то есть. Друзья курят.

    - Это хорошо, что не родители – мерзко, когда весь дом пропах табачищем. Мой зануда-сын постоянно мне говорил – мама, от тебя так пахнет табаком…Я ему на это всегда отвечала – есть запах погаже, чем табак…Его счастье, что я не пью виски – желудок ни к черту всегда был. А то с удовольствием бы…Моя женская жизнь уже закончилась – беречь себя ни к чему – ну не для могилы же…

    И старуха зашлась скрипучим смехом, перешедшим в дикий приступ жесточайшего кашля, бульканья и свиста. Придя в себя она опять с интересом взглянула на Сансу, которая чаще чем надо с вежливо-глуповатым видом моргала ресницами, в душе проклиная болтливую старуху, которая, по-видимому уже лишила ее завтрака. Ее учили, что старших перебивать нельзя – а старухе на вид было лет сто. Сансу выдал желудок, который начал предательски урчать.

    Соседка засмеялась.

    - Иди уже есть, милочка. Как тебя кстати зовут? Я Оленна, будем знакомы. Я тут еще побуду здесь какое-то время, так что, наверное, свидимся…Очень приятно и интересно было с тобой поболтать, с удовольствие это повторю как-нибудь.

    - А я Санса. Очень приятно.

    - Санса? Красивое имя. Очень интересно. Ну иди уже, а то сейчас почти девять. Увидимся.

    И старуха, кинув на Сансу загадочный взгляд, скрылась за своей дверью.

    Санса с облегчением прошлепала к себе в комнату, предварительно с порога балкона внимательно оглядев ее. Никаких изменений. Санса выдохнула – и побежала в ванную, на ходу стягивая пижаму.

    Приняв пятиминутный душ, Санса охая от опять разболевшегося бока, полезла в шкаф за джинсами – вещи она конечно забыла снести в стирку, и теперь оставались либо джинсы, одиноко болтающиеся в шкафу – либо надо было надевать что-то грязное – либо – о ужас – платье. Платье висело на крючке у двери, в чехле – в шкаф оно не влезало по длине. Санса с детства не носила платья – после того, как ей в школе один мальчишка – кудрявый рыжеволосый, как она сама, но с темными глазами – он ей даже нравился, помнится – задрал ей палкой юбку на перемене, в самом центре площадки, куда их выпускали гулять в хорошую погоду. Там собралась вся школа – порядка 300 детей. И все они, казалось, заметили ее позор, уставились на нее - Санса до сих пор помнит это ощущение сотен глаз исмотрящих на нее с издевкой - и дружно грянули в хохоте. Санса зажала руками уши и рванула к зданию школы, но споткнулась и разбила коленку о бордюр, что отгораживал засыпанную кедровой, сладко пахнущей стружкой игровую площадку, от асфальта. Народ за спиной, включая ее обидчика, ответил на ее падение новой волной смеха. Она не хотела плакать, из гордости и нежелания показывать своему противнику, что он добился-таки своей цели и унизил ее – но злые слезы все равно, как всегда сами лезли на глаза. Тут ее мучения неожиданно окончились – подоспел старший брат гонявший с друзьями мяч на лужайке, неподалеку от игровой площадки – он был тогда уже в последнем классе младшей школы и ему полагалась привилегия не находиться постоянно на игровой площадке. Подняв плачущую Сансу с земли, он обернулся на рыжеволосого и прошипел – «Тронешь ее еще раз – пожалеешь, что на свет родился, ты…» и ввернул такое словечко, за которое его на два дня наказала директор, как раз вовремя подошедшая к месту происшествия. Брата дома родители только похвалили. А Санса с тех пор ходила в школу только в брюках – а в жаркие майские дни – в шортах.

    Санса начала натягивать джинсы на влажны еще после душа ноги как вдруг поняла – они на нее не лезут. Ну совсем. Когда это она успела так разжиреть? Казалось бы, наоборот, второй день ничего не ест – а молния джинсов никак не желала сходиться на животе, шов проймы безжалостно врезался в пах – ну, беда! Санса втянула живот так, что у нее возникло ощущение, что он прилип к позвоночнику изнутри и еще раз рванула молнию со всей силой. Молния, естественно обиделась на такой маневр и оторвалась, а тонкая ткань треснула по шву, разойдясь до самой промежности. Санса охнула и со злостью бросила об пол оставшийся у нее в руках бегунок от молнии. Потом медленно стянула с себя злополучные штаны, швырнула их об стену, - чтобы им провалиться в преисподнюю – и с тоской взглянула на платье.

    Платье ей подарила Серсея, которая купила его на следующий день после прилета Сансы на море. Они специально за ним поехали в город. Предполагался званый вечер - эксклюзивная вечеринка после концерта Джоффри в дорогом частном клубе. Туда Серсея хотела взять и ее. Упираться было бессмысленно и неприлично. Тогда Санса еще не до конца раскусила Джоффри, - сейчас бы она точно сражалась бы до последнего, лишь бы с ним не идти – спрыгнула бы со шкафа чтобы сломать ногу – но только не его компания. Особенно в этом платье. Из дома в поездку Санса платья брать не стала - все они остались висеть в гардеробной - напротив маминых. После отъезда братьев и сестры в гигантской гардеробной стало гулко и неприятно - Санса туда никогда не ходила, и вообще забыла про свои платья. Да и куда их носить? После смерти отца они ни разу и не выходили никуда - только пару раз, когда приезжали родственники, и то мать предпочитала скорее принимать дома, чем идти куда-то, даже в ресторан. Обычно Санса выбирала платья с матерью - следуя ее советам и указаниям - что следует носить девушке ее возраста и положения - а что - нет. Никаких вульгарностей, открытостей, - только классика, строгость, изящество без фривольностей. Это же платье было ужасное – его выбирала сама Серсея. Серебристо-голубое, из мерцающей легкой натуральной матовой ткани, вроде креп-жоржета, слегка открывающее грудь подчеркивая ее форму и поддерживая ее плотной чуть присобранной в середине деталью корсажа – а сзади отрывающее спину почти до середины. Неширокая, летящая юбка ниспадала до лодыжек – такой компромисс, между вечерним и летним платьем. Лифчик к платью не предполагался – а если и предполагался – то какой-то уж совсем диковинный. Были куплены и туфли -лодочки на низкой подошве, почти без каблука. Вдобавок платье плотно охватывало талию, - а сзади, под низким вырезом на спине затягивалось бантом, шириною в ладонь…Как она будет надевать этот кошмар со своим больным боком? Вдобавок Санса вспомнила, что оставила мазь и таблетки в номере Сандора. Вот дьявол!

    Вечер тогда был сорван – на счастье Сансы концерт Джоффри отменили по каким-то внутренним причинам, которых Санса не знала – вроде бы в этот вечер кому-то срочно понадобилось помещение клуба, и он заплатил баснословную цену. Праздник же перенесли на конец лета – после того, как хозяин клуба провел два часа в кабинете в обществе разъяренной Серсеи, уламывая и успокаивая ее. Санса же была очень довольна. Платье повисло немым укором в прозрачном чехле – и Санса надеялась, его очередь уже никогда не придет. Но нет же – дождалось-таки, треклятое платье.

    Санса глянула на часы – до конца завтрака оставалось 15 минут. Есть очень хотелось. Если бы не завтрак, Санса бы пошла в бельевую, к старшей горничной, заплатила бы побольше – и через пару часов у нее бы была пачка чистых маек и шортов. Ну ладно, мерзкое платье – я так и сделаю, но сперва поем.

    Кое-как влезши в платье – с синяком – который теперь стал истинно синим, с лиловыми пугающими оттенками там и сям – застегнуть тугую молнию на боку – к счастью, не на больном – и завязать идиотский бант было делом непростым. Но Санса, раззадоренная голодом и злостью на платье, таки победила его. Она напялила туфли, взяла ключи и телефон и побежала по коридору в холл – на завтрак. Администратор – тот самый, что поделился с с ней ценной информацией про спящую красавицу и чудовище, изумленно воззрился на нее через очки.

    Санса торопливо кивнула ему и забежала в длинную, с низким потолком пристройку к основному зданию холла – буфет. К счастью, она была там не одна. За столиком у окна сидела молодая мамаша с малышом, который неторопливо и очень старательно, помогая себе всеми десятью пальцами, запихивал в рот гигантский шоколадный кекс. Мамаша - красивая черноволосая женщина – мельком взглянула на Сансу и ее платье и опять отвернулась к окну, не переставая при этом журчать по телефону и отхлебывать кофе.

    Санса взяла себе самый большей стакан с кофе, булочку, упаковку сливок для кофе, большой йогурт, кусок сыра и оладью, которую пожарила сама в вафельнице из заготовленного в большой кастрюле теста. Еще немного подумав – взяла себе на потом пару зеленых, словно восковых яблок. Взгромоздив все это обилие на поднос, она выбрала себе столик в углу, где сходились два, во всю стену окна. Она принялась за еду. Может посадить на мерзкое неудобное, цапающее молнией кожу платье, пятно малиновым йогуртом? Санса заглатывая жадными кусками булочку с сыром прикинула, что может ей еще и понадобится это орудие пытки – больше моральное, чем физическое. Она уже расправлялась с оладьей, заедая ее, вместо сметаны, йогуртом, как зазвонил телефон. На проводе была Серсея.

    - Привет, Санса, ты уже встала?

    - Да, я завтракаю. Что-то случилось?

    - Нет, что ты. Спасибо, все отлично. Как твое самочувствие? Как твой синяк? (значит, он все-таки рассказал! Вопрос в том, что именно – а про что предпочел умолчать…)

    - Очень даже ничего. Я вчера проспала весь день, приняла обезболивающее, потом еще ночью…

    - Хорошо. Я вызвала тебе врача, все-таки надо, чтобы он тебя осмотрел (о, боги, зачем) Он будет у нас через час. Я не хочу, чтобы ты в таком состоянии шла одна. Джофф уехал с утра с Бейлишем на теннисный корт в город, на лимузине. Я пошлю за тобой Клигана, на моей машине.

    - Нет, тетя, пожалуйста. Не надо никого посылать. (особенно его – и на теткиной машине, боги)

    - Не спорь. Я уже все решила. Еще не хватало, ты потащишься по это пыльной дороге полторы мили. Жди, он скоро приедет. Кстати, если тебе вдруг надо что-то постирать, захвати это с собой – горничная затеяла стирку, и уже, насколько я слышу, закончила стирать наше - в подвале сушилка ревет.

    И тетка повесила трубку.

    Санса допила кофе и уныло откусывала теперь яблоко маленькими кусочками. Яблоко было кислое, и после сладкого, жирного кофе от него сводило челюсти. Пока она ждет – боги, и еще это платье, - можно позвонить маме. Мешок с бельём, к счастью, был уже собран, и валяется за дверью комнаты. Кстати, коль скоро ей таки навязали Сандора в шофёры, можно было попросить его захватить ей лекарства из его комнаты…

    Санса отложила яблоко и набрала мамин номер, висевший на «быстром вызове» под номером 1. В течении учебного года Санса должна была регулярно отзванивать матери – иначе та начинала звонить сама, нервничать – было себе дороже. Сансе было так жаль мать, что она предпочитала позвонить лишний раз и убедиться, что мать не задается вопросами типа – жива ли еще Санса, или ее сбила машина, похитил маньяк, напоили друзья в подвале и прочия. После пары раз, когда она по каким-то пустяковым причинам забыла позвонить – мать уже ждала ее дома – с разросшимися до немыслимых размеров синими кругами под глазами и потерянным взглядом. Мать никогда не кричала, даже голос не повышала – она садилась на диван, включала телевизор, который отродясь не смотрела, и упиралась в экран невидящим, остекленевшим взглядом – а в руках с дикой скоростью мелькал клубок ниток, который она перематывала из фабричного мотка. Санса сидела напротив, слушая это чуть различимое ухом «шшух, шшух» - на каждом следующем обороте шерстяной нитки вокруг клубка. С того времени этот шуршащий звук намертво приклеился к образу матери в восприятии Сансы – ей казалось, что там, прикрываемые тяжелым надсадным молчанием, в голове у матери, как змеи, носятся воспаленные, горькие и безумные мысли…Шшух, шшух…

    В трубке загудело. На втором гудке мать подошла к телефону.

    - Привет, солнечный лучик.

    Санса ненавидела, когда мать звала ее так, но сказать про это как-то не решалась.

    - Здравствуй, мам. Как ты?

    - Спасибо, лучше. Простуда, кажется, прошла. Голова еще только побаливает. Завтра, наверное, поеду в офис. Оттуда звонили про какие-то бумаги твоего отца…Говорят, без меня не разберутся…Ты лучше скажи, как ТЫ. Мне час назад звонила Серсея, сказала про твое падение с лошади. Я хотела позвонить сразу, но подумала, что лучше дать тебе поспать. До школы осталось две недели – спи, пока можно. Так что там с лошадью случилось, рассказывай.

    - Да ничего страшного, мам. Я отбилась от группы, птица напугала лошадь, та скинула меня и ускакала. Ты же знаешь, как у меня было с лошадьми...Я ударилась спиной – там большой синяк, сбоку, и еще поцарапала лицо веткой. Меня нашел телохранитель Джоффри и отвез в гостиницу. Я потом весь день проспала после этого. Потом выпила лекарство, что ты мне положила в сумку, то, болеутоляющее, и намазала синяк мазью в желтом тюбике. И все. Сегодня уже гораздо лучше.

    - Я попросила Серсею показать тебя врачу. Мало ли чем ты ударилась.

    - Ах, это твоя работа?

    - Ну конечно. Там куча внутренних органов, может, ты что- то себе повредила, кто знает. Я знаю, ты не любишь врачей, но потерпи. Лучше все проверить…Я не выдержу, если еще и с тобой что-то случится, ты же знаешь.

    - Ничего со мной не случится, мам. Ладно, хватит об этом. Ты-то как?

    - Ну а что я? Пока не заболела, все сидела в офисе – допоздна. Вчера говорила с твоим братом по телефону. У него какая-то новая девушка. Говорит о ней с придыханием.

    Санса словно слышала, как у матери на губах, при этих словах, появилась улыбка, легкая, как перышко, что падает утром на пол возле кровати, каким-то непостижимым образом выбравшись из подушки. Как же она любила эту улыбку, как скучала по ней…

    - Как хорошо! Будешь с ним говорить, передавай от меня привет! И девушке тоже!

    - Обязательно. Если он только не сменит ее до следующей недели…А, еще звонила нашим малышам. Арья ходит в группу по фехтованию, представляешь? Тетка твоя сказала, довольна страшно и делает успехи…

    - Ха, мам, ты же ее знаешь...Она там всех продырявит…

    - Да уж. Вы так непохожи. А ты там чем занята. Про лошадь я уже поняла…

    - Ну мам. Ничего особенного. Купаюсь. Гуляю.

    - С кем-нибудь подружилась?

    - С кем тут подружишься. А, сегодня утром болтала с одной занятной бабулей, с соседкой по номеру Она, по-моему, очень интересная…

    - Хм, и это все? Хорошо. А как там у тебя с Джоффри?

    - Да все отлично, мам. У меня вообще все хорошо, я же говорю.

    - Да? Ты как-то странно об этом говоришь, и голос у тебя какой-то, ну, другой. Твой, но только взрослее, что ли.

    - А я и вправду выросла – видимо вширь. Сегодня не влезла в джинсы, ну знаешь, те, что с вышивкой на колене. Еще и порвала их, пытаясь застегнуть…

    - А что ты хотела? Этим джинсам два года. Удивительно, что ты в них еще до сих пор влезала. Приедешь – пойдем по магазинам.

    - Мам, ты как-то повеселела, мне кажется.

    - Да, наверное. Мне тут звонил одни мой старый знакомый, мы разговорились, и он мне насоветовал пойти к психологу, его другу. Я и пошла – время было. Ходила уже три раза. И ты знаешь, действительно, я стала многие вещи оценивать и смотреть на них по-другому. Словно тяжесть, что мы с тобой вместе тащим со…Ну с того дня, как твой отец…Ты поняла… когда он ушел от нас – в общем, тяжесть стала ощущаться меньше, я словно духом воспряла. И краски вокруг совсем другие…

    - Мам, как хорошо! Ты молодец!

    - Да ладно. Это этот специалист- молодец. Иногда просто надо с кем-то поговорить, выговориться…Иначе голова лопнет просто. Есть такие моменты, когда молчание убивает тебя изнутри…

    - Да мам, я знаю. Ты можешь и со мной говорить, не обязательно для этого ходить к посторонним…

    - Моя хорошая девочка. Еще не хватало тебя этим грузить. У тебя сейчас такое время, когда надо жить – в полную силу. Будет время и на разговоры – но потом…А пока – думаю у нас все пойдет лучше, когда ты вернешься…

    - Уже скоро мам! А может мне прилететь раньше, а? Ну поменять билет.

    - Вот еще, глупости какие. Успеешь еще забуриться в наш холод. Плавай, там загорай, гуляй! И за себя, и за меня. Только уж с лошадьми ты поосторожней. И позвони мне, когда узнаешь все у врача про свой синяк. Так, мне звонят по другой линии, это из офиса, извини детка, придется подойти! Перезвоню тебе вечером. Или ты…Ну, пока!

    - Пока, мам. Я скучаю…

    Но в трубке уже были только короткие гудки…

    Санса вздохнула и положила телефон, снова взявшись за яблоко. Но как чудесно, что мама идет на поправку. Наверное, и впрямь все будет хорошо. Плохо то, что столько придется скрыть…Если от маминого проницательного ока вообще что-то удастся скрыть. До смерти отца она читала в душе Сансы, как в книге, видела ее насквозь. А теперь, когда к ней возвращаются силы, возможно, вернется и проницательность…

    Санса оглядела буфет. Служащие гостиницы уже убрали почти всю еду с длинного стола возле стены. Мамочка с малышом все еще сидели за столиком у окна – женщина отложила, наконец, свой телефон и пыталась впихнуть в сына йогурт – безуспешно. Мальчик потешно зажмуривал глаза и крутил головой, накрепко сжав губы, словно боялся, какая-то враждебная ложка таки проникнет к нему в рот.

    Сансе стало смешно. Но тут же улыбка сползла, от зрелища в окне. За окном образовался, дико рыча мощнейшим мотором, бежевый кабриолет Серсеи. Сандор припарковал машину на ближайшее свободное место, заглушил мотор, выпрыгнул из машины, не открывая дверцы. Он был весь в черном – черная рубашка, и черные, но не вчерашние джинсы. И лицо было тоже мрачнее самой черной тучи.

    «Позер» - зло подумала про себя Санса, глядя на его прыжок. Мамочка отвлеклась от безнадежного запихивания йогурта в малыша и тоже уставилась в окно, с большим интересом. Санса встала и, забрав свои яблоки и телефон, направилась к выходу. По дороге она обнаружила что недостает ключа. Причем, на столике его тоже не было. Наверное, она оставила его на сервировочном столе. Санса уныло развернулась и потащилась обратно к столику, уже полностью очищенному от еды. Ключа там тоже не было. Санса обратилась к горничной, что пришла вытереть столики. – не видела ли она ключа на столе? Та ответила, что да, ключ от чьего-то номера лежал рядом с вафельницей, она его забрала и отдала администратору. Санса вздохнула и побрела, шаркая неудобными туфлями, которые были ей вдобавок велики, к двери, в которой уже стоял Сандор, взирая на нее с изумлением. А на него с таким же изумлением и восхищением (вот же дрянь, и не стыдно ей так таращиться) смотрела черноволосая мамочка. Она нарочитым жестом перекинула через плечо на высокую, полную грудь копну черных волнистых волос. Ее малыш, чмокая, допивал молоко. Санса прошла мимо Сандора, нарочно задев его плечом, Он покосился нее сверху вниз, но ничего не сказал.

    «Тут ему отпрыгивать некуда, да и неудобно. Ишь, как вжался в косяк.»

    На них с привычным любопытством смотрел администратор.

    Санса не обращая больше внимания на Сандора – пусть его себе смотрит на эту чернявую лахудру, если ему больше делать нечего – подошла к стойке.

    - Вы не могли мне дать мой ключ от номера? Я забыла его на сервировочном столе в буфете.

    - А. это ваш, мисс? Пожалуйста, возьмите. Кстати, у вас чудесное платье. И так вам идет.

    - Благодарю вас, это подарок моей тети.

    - У нее хороший вкус, мисс. И она не могла выбрать более подходящего кандидата для этого подарка. Не знаю, но кажется вы и это платье просто созданы друг для друга.

    Вот напыщенный дурак!

    - Мне очень лестно слышать такие слова, сэр. Удачного вам дня!

    - Спасибо! И вам мисс!

    После разговора клерк сиял как медный грош. Санса, стараясь идти легко и элегантно, прошла вдоль красных диванов. Сандор все еще стоял, прислонившись к косяку двери буфета. Разговор Сансы и администратора ему явно пришелся не по душе – лицо помрачнело еще больше. Из буфета вышла мамочка, волоча за собой упирающегося, в слезах малыша. «Хотю бабоцку. Хотю! Ты злая, обратно, обратно, к бабоцке! Пусти, пусти» Мать в сердцах дала ему крепкий подзатыльник. «Да уймешься ты, негодник! Нет твоей бабочки. Улетела! Вот наказание! И не пускай слюни – ты же мужик!»

    Проходя мимо пристально смотрящего на всю эту сцену Сандора, она, продолжая тащить малыша за пухлую замурзанную ручонку, -«Хотю бабоцку! Пусти, пусти» - откинула волосы назад, за спину так, что они почти задели Клигана по лицу. «Ох, простите, пожалуйста. Я не хотела быть грубой. Этот паршивец так меня расстроил»

    - Ничего страшного -сказал он спокойным, ледяным голосом и посмотрел ей в глаза так, что мамаша смутилась, опустила длинные ресницы, даже как-то побледнела на мгновенье, подхватила уже окончательно зашедшегося в плаче малыша на руки и сгорбившись поспешила к лифту на второй этаж.

    Санса смотрела на эту сцену поначалу с большой неприязнью, готовя в голове с десяток ехидных комментариев для Сандора. Но постепенно все фразы куда-то улетучились. Нет, все же он молодец. Сансе было безумно жаль малыша, он напомнил ей самого младшего братика, того, что отправили вместе с Арьей, - не внешностью, но упрямством. А мамаша-курица вызывала у Сансы чувство глубочайшего раздражения – причем это чувство возникло не сейчас, а раньше, в буфете. Он молодец, но ему я этого не скажу.

    Санса пошла к номеру. Сандор пошел было за ней, нервно посматривая на администратора. Тот разговаривал по телефону, не глядя на них.

    - Ты куда?

    - В номер, за мешком с грязными вещами. У меня все вещи кончились, отвезу их в усадьбу, стирать.

    - Ах, вот к чему весь этот карнавал. А я-то уж подумал, что ты надела это – он указал подбородком на ее грудь - для этого хмыря за стойкой.

    - А тебе-то что. Ты хотел бы, чтобы я его надела для тебя?

    - Нет, не хотел бы. Ты меня и в шортах, и в майке с птичками вполне устраиваешь. Особенно в грязной.

    - Иди в пекло. Ни за что не буду стирать тебе больше рубашки.

    - А и не надо. К тому же, мне их уже постирали. Так ты идешь за своим бельем или нет?

    - Иду. А ты захвати пожалуйста мои лекарства из своего номера.

    - Хорошо. Жду тебя в машине.

    Санса уже открывала дверь ключом, а он все стоял и смотрел на нее.

    - Кстати, Пташка, это платье и вправду тебе очень идет. Ты в нем, как лунный луч…
     
    Последнее редактирование: 2 окт 2016
  14. Maellon

    Maellon Наемник

    I was a kid, you were my dad

    I didn't always understand

    I wanted freedom, you got mad

    You were concerned, I got upset

    I didn't recognize you yet


    And did you cry, I know I did

    When I lied to you

    I didn't want to hurt you

    I just never knew I did


    You never told me that you loved me

    I know you didn't know how

    I guess that shows we're much the same

    'Cause I love you too and until now

    I've never said those words out loud

    I hope you're proud

    To be my dad...


    What are your secrets, do you pray

    Is there a god that shows your way

    I wish I knew...

    Do you have crazy fantasies

    What happens in your dreams

    I want to know...


    I guess you'll always be a mystery to me

    But you taught me how to value life

    And what else do I need

    I have a dad who watches over me


    K’s Choice “Dad”​


    Санса III


    Санса заскочила в номер, взяла набитый доверху мешок, притулившийся у двери. Наскоро забежала в ванную – поглядела мимолетом на себя в зеркало. Гадкое, неудобное платье, - но сидит и вправду отлично. В кой то веки собственная фигура показалась Сансе действительно женской. И что джинсы не налезли, удивляться тоже не приходилось…Платье удачно оттеняло ее несносные волосы, придавая им более глубокий, осенний оттенок – они будто сделались темнее. С этим платьем, наверное, хороши были бы ее прежние, длинные волосы. Впервые Санса пожалела об отрезанных косах. Но что сделано, то сделано. Зато можно мыть их, когда заблагорассудится…С косами Санса маялась ужасно, хоть и гордилась ими - у нее были самые длинные и густые волосы в классе, единственное, что выделяло ее из толпы. Так ей казалось, по крайней мере. Дома же это было сущее наказание – их надо было мыть, тщательно расчёсывать, заплетать на ночь. Арья, которая бралась за щетку далеко не каждый день – у нее с детства была короткая стрижка, - с ужасом смотрела, как Санса морщась, распутывает после мытья непослушные влажные пряди,

    - Ты здесь все засыпала своими рыжими космами. Иди чесаться в ванную, это невозможно!

    - Сама иди туда. Это моя кровать, что хочу, то и делаю.

    - Да, но комната-то общая. Смотри, я ночью возьму мамины швейные ножницы и отрежу эту твою рыжую змею. Сама же спасибо скажешь

    - Ты что, сошла совсем уже с ума! Только посмей. Я сейчас пойду и скажу папе.

    Арья замолкала. Отец, хоть и не говорил этого никогда напрямую – очень гордился красивыми дочкиными волосами, и это понимала даже Арья. Когда Санса сломала себе руку в пять лет, часто, после мытья, с которым ей помогала мама, именно отец заплетал ей еще маленькие тогда косички, рассказывая истории об рыжеволосых древесных феях, что живут в зачарованных лесах и пляшут по ночам со светлячками и о принцессе, у которой были такие длинные кудри, что она могла спустить их из башни, чтобы прекрасный принц забрался к ней и спас ее.



    - Папа, но это же больно! Если дергают за волосы - больно! Как же он карабкался, тот принц? Принцесса, наверное, жутко кричала. Это был злой принц?

    - У нее были волшебные волосы. Если кто-то любящий ее всем сердцем, прикасался к ее волосам – ей не было больно. Так она могла узнать– настоящая ли это любовь…Принц любил ее по-настоящему, всей душой, он был добр и честен... И поэтому, когда он залез в башню, держась за ее волосы…

    - Это было самое настоящее волшебство, да, пап?

    - Самое настоящее. Когда он залез в башню, у принцессы не выпало не единого волоска, и ей не было больно. Ни капельки.

    - Значит, это был настоящий принц, правильный. Прямо как ты. Когда ты заплетаешь мне волосы, мне ни чуточки не больно. Мама меня чаще дергает…

    - Это потому что ты вертишься. Мама любит тебе всем сердцем, также, как и я.

    - И я вас люблю, папочка, очень-преочень. И принц убил чудище, что держало принцессу в башне, да? И потом они жили долго и счастливо, я знаю!

    - Если ты знаешь, то зачем я рассказываю? Тогда сама давай.

    - Нет, я хочу, чтобы ты.

    - Хорошо, только не вертись так. Он убил чудище. И они жили долго и счастливо до конца времен.

    - Как мы?

    - Конечно. Как мы…

    - Папа, послушай, а принц был красивый, да?

    - Он был отважен и смел, нежен и заботлив. Для принца – это самое главное…


    Это воспоминание в памяти Сансы было одним из самых четких эпизодов, связанных с детством. Она словно видела себя со стороны, как в кино - зеленоватый свет лампы, падающий на одеяло, маленькая девочка в синей ночной рубашке, сидящая радом с отцом, который старательно заплетает ей косички, может, чуть неуклюже, но очень бережно. Он всегда завязывал ей косички резиночками двух разных цветов – никогда не брал одинаковые, в отличие от мамы, которая во всем любила порядок и симметрию. Когда отец приносил из ванной резиночки – одну он давал Сансе сразу, а другую – зажимал в кулаке за спиной и Санса угадывала, какой цвет спрятался в большой отцовской ладони на этот раз. Если ей удавалось угадать цвет резинки - отец подкидывал дочку к потолку, пока не видела мама. Сансу очень смешили эти разноцветные резиночки – она заливалась хохотом, каждый раз, когда отец завязывал ей косички, а он дергал ее за них, разлохмачивая косы и пуская насмарку всю эту тщательно проделанную им самим ювелирную работу. Когда отца не стало, она не могла больше видеть эти косы в зеркале. Кому теперь есть дело до ее волос? Вся жизнь катилась под откос, - какое вообще значение могут иметь волосы? И она обрезала их безжалостно, а потом рыдала два часа, пока не вернулась с работы мать и не нашла ее на полу, над блестящей горсткой ее прежней гордости…

    Что это была за сказка, папа? В настоящих сказках папы не падают на переходе, хватаясь за сердце – они всегда возвращаются домой, где их ждут, садятся у камина и смеются, и хмурятся, пока домашние рассказывают о том, как тут шла жизнь, пока папы не было. Папам не выбирают страшный холодный ящик – в котором им придется лежать вечно – пока их не успевшие повзрослеть дети, оступаются, находят и теряют себя снова и снова. Не может такого быть, чтобы тот самый папа, что криво заплетает косички и никогда не выбирает резиночки одного цвета, лежал в этом белом нелепом ящике, засыпанном розами, от которых у папы всегда была аллергия, – и прикоснуться к нему было страшно, потому что все, что было папой ушло – осталась только стынущая плоть. Ведь мы все должны были жить долго и счастливо, ты помнишь, папа? До скончания времен. Мы в какой-то другой сказке – страшной и жестокой, где нельзя ошибаться, где чем больше ты стараешься, тем больнее тебя бьют. В таких сказках не бывает отважных, смелых, храбрых и заботливых принцев, в ней есть место только для чудовищ – и надо стать чудовищем, для того, чтобы выжить…Знал ли ты обо всем об этом? Если да, то зачем ты меня обманул? Значит, и нет никакого настоящего волшебства, принцессы визжат от боли, пока принцы карабкаются по их золотым волосам к окну башни - и выдранные с корнем, окровавленные волосы, падая вниз, чертят на лицах принцев причудливые узоры. Поэтому я отрезала волосы, папа. Я больше не верю ни в принцев, ни в волшебство…

    Санса обнаружила себя рыдающей на полу в ванной. Вот тебе и забежала на минуту в ванную. Все платье спереди было в мокрых пятнах от слез. Санса поднялась и не глядясь больше в зеркало, кое-как помыла лицо, насухо вытерлась и побрела к двери. В неудобные туфли натекла вода, пока она умывалась – или может это были слезы? – и теперь при каждом шаге они мерзко чавкали. Санса вновь взялась было за мешок – но проклятый бок дернул, как больной зуб, на который попал камешек. Санса ойкнула. В дверь нетерпеливо постучали.

    - Ты выйдешь наконец из этой комнаты, Седьмое пекло? Ты там случайно не заснула, разбирая по парам грязные носки? То тебя туда не загонишь палкой, то не выгонишь. До чего же надоедливый ребенок! Выходи, или я выбью эту чертову дверь!

    - Я не ребенок. Я сейчас выйду.

    Санса шмыгнула носом и отворила дверь. Клиган возвышался над ней, как черная тень. Судя по лицу, он был в полном бешенстве. Он него, как всегда, разило куревом.

    - А вот наконец и наша принцесса пожаловала. Какого Иного ты там рыдала? Что стряслось на этот раз? Тебя напугал паук, или расстроило собственное отражение в зеркале?

    Он что, в замочную скважину подглядывал?

    - Ничего я не рыдала.

    - Зачем ты врешь, я же слышал.

    А, значит не подглядывал, а подслушивал. Час от часу не легче.

    - И давно ты тут стоишь?

    - Достаточно давно, чтобы слышать твою истерику. И не ври мне. Никогда не ври. Тем более, врать ты не умеешь. Я и то это лучше делаю, чем ты.

    - С чего это? Хочу и буду. Ты мне никто. Ты сам так сказал. Так что не указывай мне, что мне делать, а что нет. Тоже, нашелся воспитатель.

    - Очень хорошо, я так и сделаю

    - Очень хорошо. Я счастлива, что мы друг друга поняли, наконец.

    Санса зло хлопнула дверью, так что тонкая гостиничная стена задрожала, решительным жестом подхватила мешок, зажала в другой руке телефон и ключ и двинулась к холлу. Сандор не глядя на нее, пошел рядом. Навстречу им вышла из-за поворота новая знакомая Сансы – старушка из соседнего номера. Она была в халате с мокрыми волосами и держала в руках купальную шапочку – видимо в гостинице где-то был бассейн.

    - А вот и ты, малышка Санса. Успела позавтракать? Какое у тебя чудное платье! У меня было очень похожее на моей свадьбе. Сдается мне, мода до тошноты циклична. Как помню, мое платье молнией разодрало мне все весь бок и добрую половину груди – и когда я добралась до брачного ложа и скинула это орудие пыток, мой новоиспеченный муж спросил, когда я успела подраться со стаей диких кошек…Надеюсь, теперь молнии стали мягче.

    - Спасибо. Да, я успела позавтракать…

    - А это, надо полагать – Оленна кивнула в сторону мрачно насупившегося Клигана – твой друг, что пристрастил тебя к сигаретному дыму, верно? Молодой человек, сколько пачек вы выкурили на балконе прошлой ночью? Надеюсь, что этой ночью вы будете спать – иначе мои старые нервы бывшего курильщика не выдержат. И кстати, почему девочка сама волочит здоровенный мешок, да еще и в таком платье, а вы тащитесь рядом, как будто у вас руки из теста? Совесть вы, что ли, с вместе с окурками выбросили за окошко?

    - Она сама не дала мне его нести.

    - А у вас, бедного, не хватило духу настоять? Какие нынче пошли мужчины – щепетильные и нерешительны, просто диву даюсь. А, впрочем, всегда такие и были – просто память подводит. Это тоже не проходит. Как и мода на неудобные платья. Возьми ты уже у нее этот мешок!

    Клиган раздражённо выдрал несчастный предмет споров у Сансы из рук.

    - Так-то лучше. Такую девочку надо носить на руках. А не заставлять таскать на себе всякую дрянь. Впрочем, ты что-то староват для нее. Хотя и это, в сущности не имеет большого значения. Разница в возрасте – только условность, придуманная социумом чтобы ограничить прирост населения. Раньше все было проще – и жили, надо сказать, тоже неплохо.

    - Я… мы…Это телохранитель моей тети. Он приехал чтобы подвезти меня до тетиного дома. Мы… - это не то, что вы подумали…

    - А откуда ты знаешь, что я подумала? То, что он - телохранитель твоей тетки, ничему не мешает, знаешь ли. Наоборот даже. Романтика. Впрочем, тебе виднее.

    - Нам, правда, надо идти. Да и вы, наверное, замерзли - у вас халат мокрый. Было приятно поболтать.

    - Спасибо за заботу. Я совершенно не замерла – тут же безобразно жарко. Впрочем, между вами такие ледяные мосты, что неудивительно, что вы оба мерзнете. Счастливо доехать. Кстати, это вы приехали на такой выпендрежной бабьей тачке, если я не ошибаюсь, молодой человек? Которая с открытым верхом? Там как раз дождь начинается…Надеюсь, у нее крышка опускается – а то ваша подопечная испортит себе платье…

    И Оленна, пройдя между обескураженной Сансой и взбешённым Клиганом, спокойно направилась к своему номеру.

    Санса вздохнула и пошла вперед. Сандор взвалил мешок на плечо и побрел за ней.

    Они прошли через пустой холл и вышли на улицу, где и вправду накрапывал мелкий мерзкий дождь. Санса тоскливо посмотрела по сторонам – серое небо, темно-серое с отливами зелени море, что беспокоилось белыми барашками пены и монотонно билось о волнорез. Стрижей сегодня было не видно, только чайка носилась над бурным море, высматривая, чем бы поживиться – и не находя, пронзительно кричала. И сами они, как два призрака- черный и серебристый – под наползающей с севера легкой завесой дождя…

    Сандор забросил мешок на пол, за сиденья машины. Сидений было всего два. Серсея ездила на это машине исключительно одна – детей возили обычно в лимузине.

    Санса нерешительно замерла перед непривычной дверцей. Клиган залез в машину сам и открыл ей изнутри дверцу. Санса села, одновременно раздраженная тем, что он не открыл перед ней дверь, как полагается воспитанному мужчине и тем, что ее это задевает. Сандор завел мотор и, не глядя на Сансу, спросил

    - Крышу будем поднимать или так поедем? Дождь вроде не сильный.

    - Лучше так. Ты же будешь дымить?

    - Ясный перец, буду. Что это было за страшилище в халате? Не она ли пряталась у тебя в номере, как вампир?

    - Это не страшилище, это моя соседка по номеру. Она, кстати, заметила, как ты курил на балконе всю ночь и наблюдала за тобой, как ты там плакал на луну. А еще – то, что я вообще не шумела за стеной. И еще она застукала меня, когда я залезала на свой балкон.

    - Я так и знал, что все это добром не кончится. (вот ведь старая щелка, Иные ее забери)

    - Ты вообще всегда все знаешь лучше! Зачем наябедничал тетке про синяк? Кто тебя просил?

    - Меня не надо просить, я и сам знаю, что надо делать, а что нет. И не играю в игры «Я боюсь дядю-доктора», как некоторые. Если ты не заметила, я уже старый – то, что так тонко подметила твоя новая подружка-мумия. Видел я твой синяк нынче утром, пока ты сладко дрыхла с голой спиной. Это жуть какая-то. Пусть тебя посмотрят – мало ли что.

    - Ты же обещал не смотреть на меня. (Боги, что он еще видел? А если я вертелась во сне?)

    - Да что я, должен был вслепую по комнате бегать? Надо было тебя разбудить и выставить за дверь. Может и на старуху тогда не нарвалась бы.

    - Да что ты ее так боишься?

    - Потому что, как я тебе уже неоднократно говорил, все это крайне неправильно. И еще вдобавок противозаконно. Из-за твоей дури я не хочу прослыть растлителем младенцев. И так про меня тут много чего говорят, а еще теперь и это…

    - Никогда бы не подумала, что тебя может волновать чужое мнение.

    - Это не мнение. Это факт.

    - Я не младенец, и ты меня не растлеваешь – вот это – факт. А все остальное даже не мнение, это – сплетни!

    - Иной раз, сплетни тоже могут здорово жизнь подпортить. Особенно такие сплетни.

    - Ну-ну. А сколько тебе кстати лет, если не секрет?

    - Не то, чтобы секрет. Я скажу, если ты скажешь, из-за чего плакала.

    - У меня такое ощущение, что это тебе пятнадцать, а не мне. Мне на миг показалось, что я с подружкой разговариваю. Видишь, я и сама догадалась о твоем возрасте. Ну хорошо, идет. И?

    - Мне 28

    - И это в твоем понимании «старый»?

    - Я почти в два раза тебя старше.

    - Почти. Через неделю у меня день рождения, и тогда уже будет не в два раза.

    - Хм. Из-за чего ты плакала?

    - Я вспомнила об отце. Как он мне косы заплетал.

    - Ясно. Прости. Если бы я знал…

    - То что, выбил бы дверь? Или не лез бы с вопросами?

    - Возможно. И то и другое. Когда ты отрезала волосы?

    - Когда он умер.

    - И какие они у тебя были?

    - Длинные. До… до конца спины…

    - Понятно.

    Сандор отвернулся и закурил. Санса начала грызть заусенец, вспомнив свой срыв в ванной. Еще больше ее расстраивало, что он подслушал. Или не расстраивало? А может ее расстраивало, что он и вправду не выбил дверь? Нет, что за вздор лезет ей в голову!

    Они были недалеко от усадьбы, когда Санса вдруг спросила:

    - А твои родители, они живы?

    - Нет. Оба давно умерли. Мать – когда я был еще совсем мелким. Отец – когда мне было 12.

    - Прости, я не знала, что ты тоже потерял родителей.

    _Что значит тоже? У тебя, кажется, есть мать. И почему ты извиняешься? Это же не ты их убила.

    - И кто тебя растил?

    - Формально – старший брат.

    Лицо Сандора вдруг странно перекосилось, и он дернулся, словно его ударили. Он выбросил окурок и потер ожог на месте брови.

    Санса решила, что расспросов, пожалуй, было достаточно. Сандор закурил следующую сигарету, словно хотел себя чем-то занять. Они подъезжали к усадьбе, и автоматические ворота уже начали раскрываться им навстречу.
     
    Последнее редактирование: 30 сен 2016
  15. Akara

    Akara Лорд

    Побуду злобным критиком. Сразу прошу не обижаться, что весь фик я не читала. Это никак не относится к его качеству исполнения или сюжету, просто в данный момент не тянет читать СанСаны ну ващееее! :Crazy: Но как-то уж вышло, что занырнула в эту тему, и сразу сломалась на первом абзаце. Сейчас попробую объяснить подробно, почему.
    1. В приведенном выше абзаце я выделила только тавтологии, которыми он просто пестрит. Это не есть хорошо, от таких вещей надо уходить путем подбора синонимов и перестроения предложений.
    2. Буквой "г". Не знаю, в каком именно АУ-шном мире происходят события, т.к., повторюсь, не вчитывалась, но предположительно это абстрактное США или какое-то подобие этому, т.к. для России и стран, относящихся к славянской группе языков, мартиновские имена подходят, как корове седло. А отсюда вывод, что в данном АУ-шном мире используется не кириллица, а латинский алфавит, в котором именно буквы "г" нет.
    3. Золотушный оттенок. Именитым авторам в своих текстах дозволяется использовать различные авторизмы, но пока мы с вами не Пушкины и не Толстые, такие вещи считались и будут считаться ошибками. В русском языке нет слова "золотушный", есть либо "золотистый", либо "желтушный". Да и если рассматривать в частном порядке "золотушный" именно как авторизм, то ассоциируется он именно с "желтушным", далее идут ассоциации с болезнью, и картина гостиничного вечера превращается в картину будней инфекционного отделения.
    4. Далее непосредственно пройдусь по эпитетам. Нет, я понимаю, что хотелось написать красиво и оригинально. На мой взгляд, стремление к оригинальности больший плюс, чем желание соответствовать стандартам и писать "как все". Но здесь вы сами себя перемудрили. Хорошо, когда в описаниях природных явлений есть какая-то новизна и авторская индивидуальность, но эти описания не должны быть оторваны от реальных явлений и должны вызывать четкие с ними ассоциации. Разберу поподробнее:
    "Закат стёк радугой по гостиничным окнам"
    Сама идея хорошая, очень вкусно звучит сочетание слов про стекающий по окнам закат. Но радуга все же из другой оперы. Цвета закатов синие, красные, оранжевые, розовые, серые и другие, близкие к ним. Радуга - все 7 цветов спектра. Должно произойти нечто удивительное, чтобы все они проявились в закате одновременно.
    "обнял оранжевой охрой неровные блоки стен"
    Конкретно к этой фразе мои претензии можно отнести к вкусовщине, но все же они есть. Охра - пигмент, цвет которого варьируется от светло-желтого, до темно коричневого. Мне понятно ваше желание уточнить, каким именно оттенком окрасил закат стены из возможного спектра. Но сам эпитет получается слишком механистичным из-за того, что используется именно название пигмента. Это примерно, как написать: "обнял оранжевой гуашью..." или "обнял оранжевой акварелью..."
    "засосался в воронки золотушных бархатцев"
    А это ващеееее какой-то треш!:волнуюсь: Нет, ход мыслей мне понятен, типа как с неба цвета заката опускаются на землю, играют бликами на оконных стеклах, окрашивают каменные стены, а потом взгляд опускается ниже, к гармонирующим с ними бархатцам. Но на деле выходит какое-то сочетание вампирских засосов, смерчевых воронок, пылесосов и еще бог знает чего! :confused:

    Собственно, этим разбором нисколько не хочу вас задеть. Уже, судя по тому, какой объем текста выложен, видно, что над фанфиком проделана огромная работа, и это в любом случае достойно уважения :thumbsup: К тому же, у многих авторов есть свойство сильно косячить именно в начале произведений, т.к. во-первых, еще не успели расписаться как следует, во-вторых, хочется сделать поэффектней, но сами себя перемудряют, в-третьих, настолько увлекаются дальнейшим сюжетом, что начало просто вылетает из внимания. Но все ж таки читатели делают выводы о том, стоит ли браться за произведение именно по тому, что видят в начале, так что на него стоит обращать особое внимание.
    Вообще, лично я всегда радуюсь, если мне кто-то делает разбор ошибок, очень надеюсь, что и вам он будет полезен.
    Так что желаю вдохновения и побольше читателей! ;)
     
    вНЕ-времени, fiolent, Maellon и ещё 1-му нравится это.
  16. Maellon

    Maellon Наемник

    Спасибо за отзыв. Я учту ваши замечания. Вы безусловно правы, - расписываются все совершенно не к первой и даже не ко второй главе. Моя стилистика тоже изменилась - но не во всем, конечно. )
    Про вампирский треш и пылесосы не знаю - не интересовалась подобным.
    Про букву г - насмешили - да, и вправду нет такой буквы в латинице. Но не было никакого конкретного намека на местность - чтобы не притягивать за уши к приметам именно стран. Но как то окурки буквой г сгибаются - ну не буквой же J - хотя, тоже вариант. Пишу же я по русски - соответственно, про букву г смыслово понятно. Когда буду писать по английски - ну или еще на какой нибудь латинице - надо будет поискать аналог. Поставлю эксперимент с окурками - авось еще какая-нибудь буква выкристаллизуется)
    Насчет цветов - возможно я переборщила местами, и тут вы правы. Что такое охра - знаю непонаслышке, я художник по профессии.
    Про радугу - это уже мои личные наблюдения - именно радугой - и не ради красного словца а потом что сама видела как оно происходит. Но не одновременно, конечно)
    Золотушный - есть такое слово. Воля ваша, но я имела ввиду именно этот эпитет - что хилые, болезенного вида, чахлые покрытые непрятного вида точечками цветы. Какие бывают в местах, где за ними не ухаживают.
    На оригинальничанье я не очень претендую - поскольку сам жанр уже предполагает отсутствие оригинальности априори. Не то что бы красиво и оригинально, просто хотелось написать. Уж как вышло, не обессудьте.
    Еще раз спасибо за разбор ошибок. Проза для меня в новинку - учусь в процессе...
     
  17. Akara

    Akara Лорд

    Поняла. Я имела ввиду, что нет слова "золотушный" именно как оттенка. Не дошло, что имелось ввиду плохое состояние цветов.
    Как? Даже с пылесосами не сталкивались? :koshmarrrr::eek:
    :D
     
  18. Maellon

    Maellon Наемник

    Нет, ни разу))) Так метлами и метём. И на них же летаем)
    Да, имелось ввиду именно состояние бедных цветов. :(
     
    Anemone, Lali, Akara и ещё 1-му нравится это.
  19. Lali

    Lali Межевой рыцарь

    Для первой пробы пера (в прозе) это очень хороший уровень. По тексту, кстати, чувствуется поэт и человек, который умеет видеть (художник)))
    Ну и пока читала опять насобирала горсть очепятков
    Тут предложение явно не согласовано. Возможно, моргающую?

    Итого две сотни глаз )

    По комнате, это когда живут в одной комнате, а они, насколько я поняла, живут в смежных номерах.
    И спасибо. Ваш текст сделал мне вчерашний день и спас от неприятных раздумий :hug:
     
    Maellon нравится это.
  20. Maellon

    Maellon Наемник

    Спасибо за отзыв и за очепятки и указявки, поправлю! Борюсь с ними, но все равно постоянно приходится подчищать...