1. Добро пожаловать в раздел творчества по Песни Льда и Пламени!
    Полезная информация для авторов: Правила оформления фанфиков (читать перед размещением!) Бета-ридинг
    И для читателей: Поиск фанфиков по ключевым словам Рекомендации и обсуждение фанфиков
    Популярные пейринги: СанСан Трамси
    Популярные герои: Арья Старк Бриенна Тарт Дейенерис Таргариен Джейме Ланнистер Джон Сноу Кейтилин Талли Лианна Старк Мизинец Нед Старк Рамси Болтон Рейегар Таргариен Робб Старк Русе Болтон Сандор Клиган Санса Старк Серсея Ланнистер Станнис Баратеон Теон Грейджой
    Другие фильтры: лучшее не перевод перевод юморвсе
    Игры и конкурсы: Минифики по запросу Флэшмоб «Теплые истории»Шахматная лавочкаНовогодний Вестерос или Рождественское чудо
    Внимание! Отдельные фанфики могут иметь рейтинг 18+. Посещая этот раздел вы гарантируете что достигли 18 лет. Все персонажи, размещенных в разделе произведений, являются совершеннолетними.

Гет Фанфик: Выжившие: в побеге от смерти

Тема в разделе "Фанфикшн (в т.ч. 18+)", создана пользователем Maellon, 24 мар 2017.

  1. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Название: Выжившие: в побеге от смерти
    Фандом: сериал/сага
    Автор: Maellon
    Ссылка на оригинал: (если перевод) не перевод
    Бета: Frau Matilda
    Категория: гет
    Размер: Макси
    Пейринг/Персонажи: СанСан, Арья Старк, Станнис Баратеон, Мелисандра, Григор Клиган, Серсея Ланнистер, и прочие
    Рейтинг:NC-17
    Жанр: Драма, Ангст , AU, Романс, Хоррор, Даркфик
    Предупреждения: Modern AU, AU, ООС, Нонкон, Наличие жаргона/ грубой лексики, POV

    Краткое содержание: Мир медленно, но верно тонет в мёртвой спячке.Что произойдет, когда ты, непонятным жребием, останешься один? Можно ли доверять таким же счастливцам - или обреченным - как ты, деля с ними неизвестную дорогу вперед? Когда нет надежды, ты открываешь книгу, ища в беспристрастных строчках ответы - или подтверждения своим страхам. Все в этом мире повторяется. Спираль - или снова замкнутый круг? Волна "черной смерти" 1348 года сквозь призму "новой чумы" 21 века в попытке понять, куда лежит путь.

    Примечание автора: Попытка воплощения одной из моих очередных абсурдных фантазий. Что страшнее в этом мире - люди или их отсутствие? Одиночество вдвоем - и эта несчастная пара, затерянная на бесконечно петляющих дорогах мира, катящегося в тартарары. Постапокалиптика - и Средневековье, далеким прошлым, легендой, в которой главная героиня пытается отыскать для себя ответы и хоть какую-то надежду на будущее. И еще - рассуждения вслух на тему нездоровой любви к чтению.

    Дисклеймер: всё принадлежит Мартину/НВО.
    Статус: в процессе

    Оглавление:

    Часть первая: жемчужина у моря










     
    Последнее редактирование: 22 май 2017 в 17:32
    fiolent и Akara нравится это.
  2. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Часть первая: жемчужина у моря

    Пролог


    Венеция, 2010 год

    — Санса! Иди ужинать!

    Она захлопнула книгу. Шел восьмой час пополудни. Маленькую, с простыми белыми стенами, слишком похожую на монашескую келью девичью комнату заливал поздний закат. Лучи опустившегося низко усталого светила прокрадывались сквозь прикрытое от дневной липкой жары, вымытое до идеального незамутнённого блеска стекло, бросая на застеленную светло-голубым покрывалом узкую кровать причудливый отблеск: солнечное пятно, обрезанное по форме ажурной лепнины стрельчатого венецианского окна.

    Санса пробежала влажными пальцами по жесткой накрахмаленной ткани покрывала, очерчивая готические острые зубчики и крест, что соткала на ее изголовье светотень. Потом встала и подошла к окну, открывая его и осторожно выглядывая наружу. Жара спадала. Вода внизу была спокойна — ничего не тревожило ее непрозрачной глади, похожей на вечно колышашийся на ветру темный шелк: ни быстрый пробег моторок, ни медлительный ход ленивых черных гондол. Каналь Гранде был свободен, несмотря на час пик: в это время он обычно заполнялся всевозможным водным транспортом, набитым людьми, спешащими домой. Ни весело раскрашенных лодочек — всяких «Марий» и «Джованн», ни низко сидящих продовольственных, тащащихся к предместьям, разгруженных барок, ни даже деловитых потасканных катеров — местных «автобусов» и «трамваев», ни надменных, нагло обскакивающих надсадно пыхтящие «кареты для всех», отделанных деревом лакированных скоростных «такси». Ничего. Никого.

    Санса подалась вперед, вытянувшись по пояс из окна, чтобы увидеть, что творится за поворотом, задерживая дыхание и прислушиваясь. Над водой царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь лёгким плеском маленьких волн о порожек обстесанной веками соприкосновения с водой лестницы, ведущей от их дома в никуда и курлыканьем вечного бича Венеции — невидимых, устроившихся где-то на крыше городских голубей. От отсутствия других звуков становилось жутко — за полтора года своего проживания в этом пансионе Санса привыкла к шуму, даже сквозь сон отличая утренние звуки от полуденных или ночных. Она ненавидела их — и любила. Вечная цикличная симфония городского шума означала, что прошел еще один день — она стала на сутки старше, на сутки дальше от предыдущей своей жизни: вот запели колокола далекой Фрари, ей второй отозвалась Салюте, и дальше по воде разнеслись гулкое далекое эхо Ренгьеры — которая в былые времена оповещала жителей города о закончившемся суде и предстоящей казни, а теперь просто пела о том, что настал вечер, и лагуну позолотил очередной закат.

    Бывшая сторожевая башня Сан Марко отсчитывала часы каждого венецианца, разрубая день колокольным звоном на отрезки: утро, день, вечер и сырая тревожная ночь, тишина которой изредка нарушалась криками плутающих в узких улочках упившихся гуляк и воплями местных свободолюбивых котов, обходящих свои бесконечно тянущиеся черепичные владения.

    Колокола не звонили уже вторую неделю — после длинного молебна в церкви Салюте, посвящённого надежде на избавление от этой новой напасти — новой «чумы века», как ее называли в местных газетах, пока они еще выходили — в город на море прокралась эта зловещая тишина, вползла змеей однажды утром и вскоре воцарилась надо всем, идущая об руку со страхом и ожиданием неизбежного конца.

    Сколько еще жителей осталось в живых? Санса не знала. Телевизор не работал. Телефоны отключились еще до молебна, интернет не функционировал уже почти месяц — как только в сети появились тревожные слухи о новом вирусе, тут же все и накрылось. По крайней мере, одно было ясно — сестра Габриэла была еще жива. Значит, все же надо было поужинать. Санса вздохнула — лёгкие заполнил влажный соленый воздух. В последнее время она старалась дышать ртом, когда выглядывала наружу. Внюхиваться она боялась: страшась обнаружить в привычном коктейле затхлых летних запахов туристической жемчужины мира что-нибудь новое. Неизбежное и необратимое, когда город медленно, но верно вымирает, и ушедших в мир иной уже некому хоронить. А дни стояли, как назло, жаркие, душные и неспешные. Что творилось снаружи, Санса не ведала — сестра Габриэла держала при себе ключ от ворот и не разрешала ей выходить на улицу. Так что Санса только читала дни напролет, безнаказанно таская все, что ей попадалась из обширной монастырской библиотеки, отвлекая себя от тревожных мыслей о сестре, запертой в такой же закрытой монастырской школе в соседнем городе, и всех остальных, оставленных дома, в предгорье.

    Ей надо было отсюда выбраться. Но пока жива была сестра Габриэла, об этом нечего было и мечтать. Разве что она спрыгнет в прямо в канал. Но в гнилых водах главной «артерии» города могли водиться не только крысы — по нынешним меркам, там вполне можно было натолкнуться на чей-нибудь труп. На такие подвиги Санса была не способна. Оставалось только жить день за днем, ожидая новостей — или разрешения. Так или иначе, вечно тут сидеть они не могли.

    Санса оставила окно открытым: в комнате после дневного пекла было душновато, и стоило слегка проветрить. Надо было взять новую книгу из библиотеки. Ей до смерти надоели греческие трагедии. В кабинете настоятельницы была отдельная полка с изъятыми из общего каталога по каким-то причинам томами. Стоило посмотреть там. Авось найдет себе какой-нибудь рыцарский роман. Что-нибудь с хорошим концом. Им всем нужна была надежда — на сегодняшний момент это был редкий товар.

    Настоятельница всегда говорила, что духовные страдания очищают душу, что через катарсис ты возносишься к святости. Но Мадре Лючия была пять дней как мертва — они вместе с сестрой Габриэлой закопали ее в монастырском тенистом саду, под старым платаном. Вряд ли она будет возражать, если Санса позаимствует у нее парочку книг. После натертых лопатой мозолей на не привыкших к тяжелой работе руках это был минимум платы, которую Санса могла себе потребовать. Она никогда не собиралась в монашки и находилась тут, в общем-то, против собственной воли. Мадре Лючия была милой и образованной женщиной — если можно так думать о монахине — и, несмотря на свою любовь к драматическим развязкам в литературе, ушла из жизни во сне — как и прочие, которых поразил это новый недуг. Просто не проснулась утром.

    Санса надеялась, что там, где она теперь, ей хорошо. Последняя институтка каждое утро ставила за всех схороненных в пансионе по свечке — и еще две за здравие — за оставленную семью и за единственного ее собеседника, который умудрялся пока ее навещать. Обещался он прийти и сегодня — они виделись раз в три дня. Значит, стоит поспешить с ужином. Уборка столовой и мытье посуды было на Сансе: так они договорились два дня назад с сестрой Габриэлой, после того, как похоронили сестру Аньезе, и работать в монастыре стало попросту некому. Сестра Габриэла неплохо готовила — до пострига она вместе с покойным мужем держала трактир в городе, который теперь остался ее детям. А Санса старалась помогать в меру своих скромных умений. Она еще раз оглянулась на окно — ажурный рисунок уже сполз на мраморный пол, становясь нечетким, словно переходя из классики в мир абстракции.

    Санса вздохнула. Такими темпами они скоро все там окажутся. В мире отсутствия определенности, абсурда и медленно наползающих из темных подворотен стылых теней. Она поежилась от ветерка, прилетевшего из окна, что тронул потные плечи под белой тканью летнего платья и отвел от лица выбившиеся из растрепавшейся за день косы пряди. Санса торопливо убрала упрямые локоны за уши. Причесываться ей было лень, а уж сестра Габриэла непременно пройдется по поводу ее лохматой головы. «Кому что, а эта опять весь день валялась с книгой в руках. Делать нечего - хоть математикой займись или латынь поучи!»

    Санса улыбнулась и побрела к двери. Что-то все же было позитивное во всем этом хаосе — не надо было мучить себя ни физикой, ни биологией, ни ненавистной математикой. Кому теперь есть дело до латыни, если мир не сегодня-завтра кончится? Из коридора потянуло жареным мясом. Сансу передёрнуло. Есть не хотелось совершенно. Но был и практический подход: если сестра Габриэла заснет и не проснется, как и прочие, придется перейти на консервы и яйца — если только они не испортились от жары — электричества в городе не было уже пятый день. Хорошо, что в монастыре был свой собственный глубоко вырытый, облицованный камнем погреб — «крипта», как говаривала смешливая сестра Аньезе: туда, в вечный холод средневековой затхлости, сестра Габриэла прятала продукты, что приносил ей Джакомо — неразговорчивый угрюмый мужик из маленького продовольственного магазинчика на соседней улице неподалеку от моста Академии. С ним говорить тоже не разрешалось. Он доставлял им продукты по утрам и, как заметила Санса, не брал с монахини денег. Сестра Габриэла отстаивала на импровизированной их вечерней службе на коленях, молясь о нем и его неходячей жене, которая, похоже, все еще была жива. Их десятилетний сын Вито умер неделю назад — так сказала ей монахиня.

    Санса с неохотой захлопнула дверь — запираться было ни к чему: она была единственной обитательницей монастырского пансиона, остальных либо забрали родные, либо они были похоронены рядом с прочими монахинями в саду, под деревьями. Санса попросила сестру Габриэлу закопать ее под магнолией, в глубине сада, возле забора — когда придет ее черед.

    Для Сансы смерть была абстрактной, ничего не значащей — и все же она так ее боялась, что то говорила и беспрестанно думала о неотвратимой и неизбежной кончине, словно кокетничая, то, напротив, отгоняла от себя эти мысли — как сегодня, например, зарываясь в книги и делая вид, что сейчас просто каникулы, и все разъехались. Все, кроме нее. Теперь ей надо было спешить. Ужин, потом уборка — и долгожданное рандеву у ворот, пока сестра Габриэла в часовне читает по усопшим. Санса побежала по скользкому полу коридора и сама испугалась эха от своих торопливых шагов и стука подошв по мрамору, что тут же поплыло гулом вдоль пустых белых стен. Звуки покидали этот мир — вместе с уходящими. Скоро здесь будет царить полная, ничем и никем не нарушаемая тишина.
     
    Последнее редактирование: 24 мар 2017
  3. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Нас две осталось: жизнь и память
    Мечта и знанье, в духоте
    Молчишь, троясь в оконной раме;
    Слова беззубы, сны — не те.


    А я боюсь — и жду признаний
    О том, что мы обречены
    На одиночество. Не нами
    Блеснет рассвет в лицо луны


    Не нами рассечет каналов
    Литую гладь гондолы взрез
    Страшусь, что дней осталось мало,
    Так мало, что запас их весь


    Дождя скупого бегом взбрызнет
    Шипящий камень мостовых
    И испарится. Смерти тризной
    Ликуют чайки. Пали львы


    Молчат соборы. Ты покойна
    Как прошлого седая вязь
    А я дрожу бесперебойно
    И жду, когда порвется связь


    Считаю липкие мгновенья
    Вечерней влажной маеты
    И внемлю появленью тени,
    Что выведет из темноты.


    Вечер первый. Ужин



    Она добежала до овальной арки входа в трапезную. Сестра Габриэла упорно подавала еду туда, хотя сама Санса предпочла бы есть в кухне — там было уютнее, несмотря даже на то, что от огромного очага, который вынуждена была теперь растапливать монахиня, веяло неуместным для этого душного мая жаром. В трапезной было слишком много места для них двоих, слишком сильно там ощущалось одиночество и отсутствие привычных негромких разговоров. Сестра Габриэла поставила на угол длинного стола две тарелки с жареным мясом и гарниром из зеленого баночного горошка. Все было как всегда аккуратно: даже салфетки были привычно свернуты лебедями — и в монашестве сестра Габриэла хранила верность своим привычкам.

    Блестящие ножи и вилки положены возле белых фарфоровых тарелок. На столе — букет из ранних сиреневых ирисов и бамбуковых веточек, срезанных в монастырском саду. Две свечи в стеклянных подсвечниках возле каждой из тарелок и еще одна — на подоконнике. В углу, возле образа Девы Марии, трещит заправленная маслом лампадка. Сама монахиня стояла у окна, устремив неподвижный взор в густые тени старых деревьев, обрамляющих внутренний двор. На звук Сансиных шагов она обернулась, и усталая улыбка тронула ее тонкие, почти бесцветные губы.

    — Что-то ты не торопишься. Не проголодалась?

    — Жарко же, сестра. Я зачиталась. Пить только хочется.

    Сестра Габриэла молча кивнула на стол, где стоял запотевший графин с водой.

    — Как у вас получается? Холодная?

    — Да. Я с утра налила ее в кувшин и держала в погребе. Я знаю, ты любишь ледяную. Без холодильника это тяжело.

    Санса подошла к столу, налила себе в простой толстодонный стакан побольше воды и жадно выпила. Та, что текла из крана, уже третий день отдавала затхлостью, и Санса уже подумала, что и этой радости цивилизации осталось дожить последние дни. Скоро им обеим придется довольствоваться колодцем в саду и помывкой в тазу. Пока можно было принимать прохладный душ: тут жара играла положительную роль — вода не сразу становилась ледяной, видимо, где-то трубы нагревались солнцем, и можно было успеть помыться почти с комфортом. Да и после душного липкого дня прохладная вода казалась приятной.

    — Хватит надуваться перед ужином, садись, ешь, пока мясо не остыло окончательно.

    — Сейчас, — Санса допила свой стакан и поставила его на край стола. Сестра Габриэла подошла и раздраженно сдвинула его к середине, поближе к тарелке.

    — Так еще один разобьёшь. Ну сколько раз говорить? Сама будешь осколки собирать — на меня не рассчитывай.

    — Извините. Я забыла.

    — Знаю. Ты слишком рассеяна, девочка.

    Они одновременно уселись за стол, и сестра Габриэла, сложив руки перед собой и откинув длинные крылья своего темно-синего плата назад, за спину, привычно забормотала негромкую молитву: «Благослови, Господи, своею щедрой рукой эту пищу, подкрепляющую наши бренные тела, и дай нам стойкости духа в эти смутные времена. Сделай так, чтобы мы всегда были верны тебе в службе и в отдыхе, в молитве и во вкушении пищи, да избавь нас от греха праздности и сомнения. Аминь».

    Санса склонила голову на руки, сцепленные замком, бездумно повторяя слова, которые не находили отклика в ее мятущейся душе. Монахиня бросила на нее цепкий взгляд из-под черных с проседью бровей, наполовину скрытых жёстким краем синей головной повязки. Санса опустила ресницы: еще начнёт, чего доброго, спрашивать, что она делала весь день — придется лгать, а ложь — грех. Во всяком случае, врать монахине Сансе было не очень приятно. Но сестра Габриэла ничего не сказала, а лишь молча приступила к ужину, аккуратно, как в лучшем ресторане, орудуя трезубой неудобной вилкой и тупым ножом, отрезая от плоского и тонкого, как бумага, куска засыпанного крупной солью мяса маленькие кусочки и по одному кладя их в рот. Санса вздохнула и занялась горохом. Мяса ей не хотелось — особенно из-за мерещащихся везде запахов. Но спорить было бесполезно — сестра Габриэла недаром была в миру матерью трёх мальчиков — ей даже не надо было повышать голос: все пансионерки и так перед ней робели. Никто толком не знал, почему, но факт остается фактом: возражать ей было себе дороже.

    За эти дни Санса уже научилась лавировать между столпами рутины — но часто въедливая монахиня подстерегала ее в неожиданных местах, коря за праздность. По мнению сестры Габриэлы, не дело было оставлять занятия — даже если учителя не показывались, а выпускные экзамены, похоже, на этот год были отменены свыше. Вся эта аргументация не производила на монахиню никакого впечатления — она твердила, что каждый должен делать свое дело — независимо от того, что происходит вокруг, а если ситуация требует, еще и по возможности брать на себя обязанности других, что выбыли из строя. Поэтому после обеда — с полудня и до двух — время сиесты было заполнено занятиями латынью и немецким — тем, что сестра Габриэла знала из школьной программы. Санса уныло подчинялась, но выполнять заданные ей упражнения для самостоятельной работы ленилась, весь вечер потратив на чтение не имеющих отношения к школьной программе книг, и частенько потом сидела по ночам со свечой, внезапно усовестившись — все же монахиня желала ей добра и старалась хоть как-то скомпенсировать ухнувшее в тартарары образование.

    Вот и сегодня Санса провела весь день за книгой — как только вышла из кабинета матери-настоятельницы, который сестра Габриэла выбрала в качестве класса для их занятий. Она ухватила себе собрание пьес Эврипида — под бдительным оком монахини, что зачем-то взяла в привычку сопровождать ее в библиотеку — и потом до половины седьмого, закрывшись у себя в комнате, грустила над судьбой Медеи и негодовала по поводу вероломного и бесхребетного Ясона. Когда она наконец захлопнула пыльный том, то в голове уже созрело решение — больше никаких трагедий. Только хорошие концы. Строчки, дающие надежду. Мрака и так хватало — вокруг.

    Она подняла голову и взглянула на методично разделывающуюся с ужином сестру Габриэлу. Кусочек мяса и вилка гороха. И так — пока тарелка не опустеет. Сестра Габриэла была последовательна во всем. Санса вздохнула и, сама не зная зачем, спросила:

    — Что вы посоветуете почитать еще, сестра? Я закончила пьесы Эврипида и…

    Та метнула на нее очередной быстрый взгляд из-под четко очерченных, почти сросшихся на переносице, похожих по форме на летящую вдалеке птицу, бровей, и Санса подумала в который раз, что с такой внешностью ей бы не в монахини податься, а в ведьмы. Темные глаза, длинный, тонкий, с двойной горбинкой нос, красивой формы губы, видимо, раньше привыкшие улыбаться, а теперь по любому поводу складывающиеся в жесткую узкую полоску. Санса не знала, какого цвета были у сестры Габриэлы волосы — та никогда не позволяла себе снять плат, даже сдвинуть его назад, но по цвету ресниц — а те у пожилой уже женщины были чернющие и густые, завитые, как у куклы (так часто бывало у тех, в ком текла кровь выходцев с африканского континента) — можно было предположить, что и волосы были когда-то цвета воронова крыла. Черная женщина в черном — вернее, в темно-синем — склонилась над тарелкой и медлила с ответом.

    — Я всегда считала, что в сложные моменты Библия хороший советчик… если ты посмотришь Откровения Иоанна Богослова…

    — Сестра! Вам не кажется, что с нас довольно Апокалипсиса? — Санса в упор уставилась на отводящую глаза монахиню. — Я пытаюсь найти хоть что-нибудь, на что надеяться…

    — Что ты хочешь от меня услышать? — устало вздохнула сестра Габриэла. — Я сама ничего на знаю. И мне так же тяжело, как тебе. С тех пор, как я узнала о том мальчике с соседней улицы… О Вито… Ты пойми, я похоронила мужа, до этого — родителей. Мне казалось, смерть меня не пугает. Что она приносит облегчение и покой… Но когда вот так, без разбора — как косят траву на лугу… Я знаю, я только человек — грешный и слабый. Но порой мне кажется, я перестаю понимать Божий промысел. Если мы все умрем, если все ляжем в землю — то кто же на ней останется? Или пора пришла — и мы просто должны смириться и ждать, когда труба Архангела позовет нас? Я стараюсь верить, но…

    Санса молчала, огорошенная этой отповедью. Даже монахини сомневаются — что уж говорить о ней? Потом она все же решилась на последнее уточнение…

    — А что вы сейчас читаете, сестра? Книгу Апокалипсиса?

    Сестра Габриэла взглянула на нее — растерянно и как-то безнадежно — и снова опустила взгляд. Потом слегка улыбнулась — и редкое для нее выражение лукавства скользнуло на обычно бесстрастное, узкое, смуглое под темно-синей кромкой головного убора, полагающегося всем сестрам Конгрегации Святейшего Сердца Иисуса, лицо.

    — Я читаю Декамерон.

    — Что, простите?

    Санса от изумления даже жевать перестала. Услышанное было так неожиданно, что она не нашлась, что сказать. Поэтому она только таращилась на монахиню, как на чудо из чудес, забыв о хороших манерах. А та спокойно встретила ее взгляд и пожала плечами.

    — Я тоже дочь этой страны, девочка, хоть и прячу свою женскую сущность под платом. Я готова к концу — мне только жалко тех, кто останется. Это будет непросто — идти дальше. Но перед уходом мне захотелось коснуться хоть ненадолго той части, что соединяет нас с полотном истории этой страны. Настоящее, будущее, прошлое: мы все — одно. Если это поймешь — не будет так страшно. Им тогда, во времена чумы тоже было страшно. Но они пережили это, страна возродилась и засияла еще ярче. Значит, и у нас есть надежда.

    — Надежда есть всегда…

    Монахиня улыбнулась.

    — Благослови тебя Бог, дитя, пока ты в это веришь — ты спасена.

    — А вы?

    — А я верю в то, что тебе надо поесть. Смутные времена нам предстоят — и для этого нужны силы. Если ты живешь — значит, ты еще нужна.

    — Богу?

    — Нет, людям. Тем, что остались. Так что доедай и сыщи себе что-нибудь для чтения в библиотеке. А я пойду помолюсь за тех, кто уже в лучшем мире. Пойдешь со мной?

    — Не сегодня, сестра. Я уберусь тут пока.

    — Хорошо.

    Сестра Габриэла аккуратно сложила приборы на тарелке, скрестив нож и вилку под прямым углом и, прикрыв глаза, забормотала благодарственную молитву:

    «Подкрепленные дарами щедрости твоей, мы просим тебя, Отец наш Небесный, чтобы жизнь наша, обновленная и обновляющаяся, служила бы постоянным источником благодарности тебе за сына твоего Иисуса и его Пришествие. Аминь».

    Монахиня торопливо допила воду, взяла со стола свою свечу и, кивнув Сансе, встала и прошла к выходу, не оглядываясь. Тени от ее плата и спинок стульев заплясали, словно в безумном танце, на стенах трапезной и коридора. За окном уже стало совсем темно. Санса не спеша доела мясо — хоть есть ей хотелось еще меньше, чем прежде — и налила себе еще воды, что уже успела согреться. Спешно допив свой стакан и удерживая посуду горкой в одной руке, а другой повыше подняв свечу, Санса отправилась на кухню — убираться после ужина. Ее собственная тень гигантским призраком скользнула по стене и убежала к потолку, где сгустилась мгла. На кухне слабо мерцал гаснущий очаг, на котором — на большой чугунной сковороде, водруженной на камень для пиццы — сестра Габриэла жарила им мясо на ужин и подогревала горошек из банки. Санса вздохнула и глянула на часы — была четверть девятого. Она быстро разделалась с посудой, потратила чуть больше времени на жирную сковороду и обмахнула камень от прилипших горошин, что выпали во время готовки. Отправив все это на большую металлическую, тускло поблескивающую в свете огня сушилку, под которой аккуратно было расстелено чистое полотенце, она вытерла покрасневшие от холодной воды руки и густо намазала их кремом, что оставила на столе сестра Габриэла. Подождала, пока крем впитается, стоя у очага и глядя на огонь. В другой вечер Санса бы села читать у камина — но не сегодня. Ей еще нужно было успеть заскочить в кабинет настоятельницы за книгой — и к воротам. Он всегда приходил к половине девятого. Не раньше и не позже. Точность была единственной вещью, на которую они оба рассчитывали — если опоздать, то можно было и не узнать, что он вообще приходил. И возможно, он не появится в следующий раз. Тогда нечего будет ждать. Не на что будет надеяться.

    В кабинете настоятельницы было совсем темно и жутковато. Санса прикрыла дверь — хотя их монастырская церковь была в другом крыле, но отсвет от пламени в нынешней кромешной мгле был, казалось, виден отовсюду. Поэтому сестра Габриэла велела закрывать ставни, выходящие на улицу, прежде чем зажигать огонь. Мало ли кто придет на свет. Санса поежилась и поставила канделябр на стол, шагнув к полке с книгами. В полутьме названий не было видно, и она уже было потянулась за свечой, когда ее взгляд упал на толстый фолиант с потрепанной обложкой, небрежно впихнутый горизонтально поверх остальных печатных изданий и религиозных брошюр, что было странно — обычно книги в монастыре ставились очень аккуратно. Санса, досадливо морщась, открыла скрипучую стеклянную дверцу шкафа и с трудом вытащила упирающийся таинственный том. У него отсутствовала верхняя обложка, вместе с оглавлением вырванная с мясом из переплета. Как называлась книга, было неясно — понятно было одно, что издание старое — прошлого века или даже раньше. Санса пролистала желтоватые залипающие страницы, пока не наткнулась на иллюстрацию. То была гравюра, изображающая двух всадников: даму и рыцаря, за которыми, крадучись, шла смерть в черном облачении чумного доктора, задравшая маску с хищным носом наверх, на бледный лоб, и ехидно щерящаяся из-под причудливой шляпы прямо в лицо читателю. В ее руках было орудие — но не коса, как обычно, а факел в одной костистой лапе и меч в другой. Санса с минуту посмотрела на страшную картинку — при свете пламени казалось, что смерть в шляпе подмигивает ей — потом захлопнула книгу, закашлявшись от пыли, сунула ее под мышку и, взяв потрескивающую от ползущего из неплотно прикрытой двери сквозняка свечу, вышла в коридор и поспешила к лестнице. Достигнув перил, она затушила огонек, поставила канделябр в уголок верхней ступени, туда же сбросила туфли, вздрагивая от прикосновения вечно ледяного мрамора к горящим ступням, и босиком на цыпочках сбежала вниз.
     


    Вечер первый. Рандеву у изгороди

    Он уже стоял у ворот — как обычно, прислонившись спиной к облезающему, тронутому коррозией, выкрашенному в цвет, бывший когда-то кремовым, металлу, не глядя на нее, словно ему и не было никакого дела, что там происходит у входа. Словно он просто притулился тут отдохнуть, на минуту перевести дух и проследовать дальше, по своим неведомым делам — незнакомец диковатого вида на две головы ее выше, с вечно нечёсаной копной темных волос. Санса остановилась на пороге и наклонилась, нащупывая заныканный справа от низкой ступени брусочек дерева, что тут же вставила между дверью и косяком, не давая тяжелой темно-зеленой створке с автоматическим замком захлопнуться. Он искоса глянул на ее возню и привычно криво ухмыльнулся, чем вызвал у Сансы неожиданную волну с трудом скрытого под маской напускного безразличия душевного трепета. Его редкие визиты чем дальше, тем больше всколыхивали у нее в душе не желающие потом долго утихать бури, но Санса продолжала спорить с собой, много часов после с упорством повторяя: «Это ничего не значит. Просто я чувствую себя одиноко — вот и все. И для него это тоже так. Он мне как брат — ну, или что-то такое. В конце концов, надо же с кем-то разговаривать. А потом, приходи он чаще — может, всего этого сумбура в голове не было бы».

    Самоубеждение имело мало успеха, но пару дней назад Санса наконец, где-то вычитав что-то касающееся животрепещущей темы дружбы и любви, вывела для себя формулу, которую твердила себе, как утреннюю и особенно вечернюю мантру: «Если люди общаются только потому, что других вокруг нет, называть их друзьями — это то же самое, что говорить, что волки, запертые в одной клетке, рано или поздно станут братьями. Это даже не дружба, а просто стечение обстоятельств».

    На дружбу это и впрямь похоже было мало. Санса не припоминала, что при стуке в дверь одной из ее подруг или товарок по пансиону у нее когда-нибудь так колотилось сердце или потели руки. Наверное, это все жара. И быстрый бег по лестнице. Она просто запыхалась и перенервничала в кабинете настоятельницы, только и всего. Они едва знают друг друга. Да и вышло все случайно. Если бы не этот таинственный мор, никогда бы они общаться не стали, даже не пересеклись бы.

    Две недели назад она возвращалась после посещения сестры в соседнем городе и неожиданно, слезши с поезда на вокзале Санта Лючия, попала в беснующуюся толпу, рвавшуюся в обратном направлении. Оказалось — она поняла это из обрывков тревожных фраз толпящихся паникующих людей — что границы города перекрывают, мост Свободы перегораживают блоком, и тот поезд, на котором она только что приехала, немедленно отправляется в обратный путь — в последний рейс на материк. Санса стояла посреди перрона, огорошенная и не знающая, что делать — то ли идти в монастырь, то ли ехать обратно к сестре и забирать ее из ее средней школы для девочек. Кто-то, пробегая, толкнул ее, и она едва не упала. Люди звериной толпой, распихивая друг друга локтями и выплевывая самые бранные виртуозизмы, старались набиться в уже заполненные до предела вагоны, отталкивая беспомощных, призывающих к порядку вагоновожатых. С одного из них слетели очки и Санса с ужасом, желая ему помочь и понимая, что она даже себе-то помочь не может, зажатая в тиски потной человеческой массы, наблюдала, как он, чуть не плача, смотрит под ноги, где, видимо, столь нужный ему предмет стерли в труху сотни шаркающих подошв.

    Прижавшийся к ней на минуту старик больно дал ей локтем в солнечное сплетение, и она охнула, сгибаясь от боли и готовая осесть под ноги бегущим, когда ее неожиданно выволокли из этой живой реки и оттащили к противоположному пустому краю платформы за поддерживающую навес над перроном колонну. Пока она приходила в себя, опершись на урну, разделенную на три сектора, размеченных яркими цветами для выбрасывания разного типа мусора: оранжевым для бумаги, зелёным — для органики и синим — для пластика, каждый «ломтик» аккуратно застелен целлофановым пакетиком — ее незнакомый спаситель мрачно взирал на нее из-под спутанных, влажных от жары прядей, падающих на глаза. Она уже видела это лицо — такое забыть сложно. Санса не знала, что ее больше пугало — волчий взгляд или неприятного вида ожог, разделяющий лицо пополам. Периодически она наталкивалась на этого парня — хотя, скорее, это все же был уже не юноша, а молодой мужчина — в центре, когда они с подругой Дженной по субботам ходили в кондитерскую на площадь Святой Маргариты — есть пирожные, пить кофе и просматривать книжные новинки в лавочке букиниста.

    Чем он занимался, было непонятно. То таскал здоровенные тележки с грузами по крутым ступенькам горбатых мостиков, то сопровождал каких-то монахов, возвышаясь над ними, подобно демону из ада — всегда в черном, всегда в темных очках, а однажды Санса видела его за рулем моторки, что шла в направлении Сан Марко. Вот там она разглядела его ожог — потоки воздуха сдували волосы от лица, расправив их веером за спиной правящего небольшим катером, а парень впервые смотрел не вниз с привычным мрачно-сосредоточенным лицом, а явно наслаждался встречным ветром. Дженна толкнула ее тогда локтем и сказала: «Смотри, тот самый дикий фрик. Лучше умереть, чем жить с такой физиономией, не находишь? И что с ним произошло — в детстве упал лицом в камин?» Сансе стало стыдно за то, что подруга сказала, и даже за себя — что она это выслушала, привычно улыбнувшись и тут же внутренне себя за это одернув. Иногда Дженна теряла всякий стыд.

    Она мрачно покосилась на подругу, сняв солнечные очки и сделав укоризненное лицо, и потом перевела взгляд на предмет, о котором шла речь — лодка уже почти достигла поворота. В этот момент водитель обернулся и тоже, подняв темные стекла, уставился прямо на нее. Санса, завороженная его взглядом, не смогла отвести глаз и так и таращилась на мужчину, пока он не отвернулся, направив катер за выступ кирпичной стены и изящно вписавшись в поворот. «Поздравь себя с поклонником, Старк! Этот красавец втюрился в тебя! Чуть в стену не врезался — видела?» — захихикала Дженна. Санса, не поддержав подругу, мрачно осведомилась, все ли у нее в порядке с головой. Обидчивая Дженна тут же надулась, и остаток пути они прошли в нарочитом молчании, стараясь держаться подальше друг от друга, насколько это позволяли узкие переулки. Дженна не была злопамятна, возможно, из-за пустоголовости и поверхностности, и уже на следующий же день прискакала к ней в комнату с утра, как всегда, что-то чирикая.

    Они еще несколько раз мельком видели в городе обожжённого мужчину, но Дженна, странным образом, несмотря на то, что обладала весьма короткой памятью, прошлый урок запомнила и больше темы «поклонника» не поднимала. Впрочем, Санса готова была поклясться, что дружба их с того дня у мостика пошла врозь — по крайней мере, она сама к приятельнице сильно охладела, хоть раньше они были «не разлей вода», и все не могла выкинуть из головы ее слов. Когда за Дженной приехал из Болоньи отец, та рыдала, прощаясь с подругой, и клялась, что будет ей звонить каждый день. Позвонила она лишь однажды — сказать, что ее мать умерла, а ее отправляют на юг, к родным. Иногда Санса спрашивала себя, что же стало с Дженной, и надеялась, что с дурашкой все хорошо. По воскресеньям она поминала ее в своих молитвах за здравие — не зная, как и о большинстве тех, за кого просила — не слишком ли запоздали ее слова и свечи. О незнакомце с катера, к слову, Санса вспоминала куда чаще — до тех пор, пока он не спас ее от беснующейся толпы. С тех пор он был в ее мыслях постоянно, как что-то неизбежное, связанное с безнадежной ситуацией вокруг. Чем страшнее становилось, тем чаще Санса задумывалась о том, на кого можно было положиться. На него — можно было. Но имела ли она на это право? И чем ей потом придётся за это заплатить? Так или иначе, она понимала, что, как она ни тормозила, их судьбы уже были переплетены, перепутаны в той же связке, что и нити жизни сестры Габриэлы, мрачного Джакомо и всех тех безымянных, кто еще относился к царству живых в этом городе смерти. Он тоже отдавал себе в этом отчет — являясь, как по повинности, два раза в неделю навестить ее, как сейчас, замирая у ворот, словно статуя, поддерживающая изгородь от нападок невидимых врагов.

    — Привет! Так и будешь стоять ко мне спиной?

    — Тебе-то что? Кому надо на меня смотреть?

    — Если уж пришел, покажись. Глупо же.

    Он резко обернулся.

    — Не понимаю, зачем тебе вообще общаться с дураком?

    — Затем, что ты же все равно здесь. Если я тебя раздражаю, зачем ты вообще приходишь?

    — Не хочешь — не буду. Давно пора.

    — Ну, хватит. Что ты, как маленький? Я тебе рада.

    — И на том спасибо. И нет.

    — Нет — что?

    — Ты меня не раздражаешь. Ну, может, иногда. Когда, как сейчас, выходишь босая.

    Санса с недоумением покосилась на собственные ноги, досадливо отметив про себя, что на большом пальце перламутровый лак начал облезать. Интересно, ее собеседник тоже обратил на это внимание? Говорят, мужчины не замечают таких мелочей — но он внимательный, кто его знает? Что она босиком, он тут же узрел.

    — А что такое?

    — То, что тут грязный город, где повсюду валяется говно голубей и осколки пивных бутылок, а не изумрудная травка альпийских лугов. Нафиг ты ходишь без обуви?

    — Туфли очень стучат по мрамору. Сестра Габриэла могла заметить, как я спускаюсь.

    — Старая ведьма еще жива?

    — Да. Не называй ее так.

    — А как мне ее называть? Она же тебя околдовала! Давно надо отсюда валить — а ты еще тут, — Он раздраженно поморщился и сплюнул на пыльную мостовую. Наверняка ей назло, подумала Санса.

    — Ты сам-то тут тоже! Если надо — чего же не валишь?

    Он бросил на нее быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей — одной целой и одной почти незаметной от ожога, больше напоминающей шрам.

    — Есть дела незаконченные.

    Санса только сейчас заметила, что у него разбита губа.

    — Сандор, что у тебя со ртом?

    Он оттер кровь костяшками правой руки и вытер тыльную сторону ладони об джинсы — сегодня, для разнообразия, черные.

    — Ничего. Споткнулся на мосту. Фонари не горят. Тебе не все равно?

    — Нет, если я спрашиваю. Подожди, я платок тебе дам. Руки, наверное, не очень чистые, а еще не хватало занести инфекцию в ссадину.

    Он хмыкнул:

    — Ага, это будет сильно — все мрут от таинственной болезни, а я для разнообразия перекинусь от сепсиса.

    Санса пошарила в незаметных, но крайне удобных глубоких карманах платья и нащупала там маленькую пачку бумажных платочков. Вытащила один и, просунув руку между прутьями изгороди, промокнула вновь выступившую на губах Сандора кровь. Он перехватил ее руку, и оба вздрогнули. Это был первый их контакт — после того случая на вокзале.

    — Не надо, я сам. Я не привык, чтобы кто-то вокруг меня квохтал. Спасибо за платок.

    — Возьми всю пачку. У меня наверху есть еще.

    — Не надо, обойдусь. Тебе самой пригодятся — слезы после молитв оттирать. Тебе же нельзя выходить — откуда ты потом возьмешь еще? На пути обратно зарулю в аптеку и наковыряю чего-нибудь. Ты права — я уже пару часов мотаюсь по городу, а в общественных заведениях воды уже нет, так что руки мыть только в колонках на улице или в канале.

    — Ага, после канала они будут еще грязнее.

    Оба рассмеялись.

    — Что слышно в городе?

    Сандор пожал широкими плечами.

    — Ничего. Пусто. Зашел в кафе Флориан. Выпил на веранде две бутылки лимонада — совершенно бесплатно. На помосте — там, где музыку тренькали на рояле раньше — две чайки трепали труп кошака. Этакий варварский концерт. Орали они здорово. Громче, чем предыдущие исполнители.

    — Фу. Значит, кошки тоже?

    — Да. И собаки. И ходят слухи, что лошади туда же, заражаются. И коровы. Все домашние. А вот птицы — нет. Город полон чаек. А голуби все попрятались — в кои-то веки. Все эти морские пернатые заполонили улицы, ходят, как полицейские, по переулкам и орут так же мерзко. И срут где попало.

    — А что делают чайки на улицах? Зачем они тут?

    Сандор бросил не нее еще один из своих коронных недоумевающе-мрачных взглядов, которые означали «Ты стебешься или просто дурочка?»

    — Хм… Тут, ты понимаешь, люди не все умирают в своих постелях. У некоторых и постелей-то нет…

    — Боже. Не продолжай.

    — Сама же спросила. Я не хотел говорить.

    — И что, их много? Тех, что не в постелях?

    — Тебе действительно хочется об этом знать?

    — Нет, если вдуматься — не хочется. Ты прав.

    — Ага. Если ты над своими романами рыдаешь, то про то, что творится в этом сучьем городе, тебе не стоит знать. Это не для слабонервных. Кстати, у вас есть свечи? Ну, или там фонари?

    — Почему ты спрашиваешь?

    Сандор взглянул вверх, на окна длинного здания, где располагались монастырь, школа и пансион. Окна средневековой бледно-розовой ажурной постройки выходили на Каналь Гранде, нынче пустынный и оттого кажущийся еще более широким.

    — У вас не видно света.

    — Сестра Габриэла не велит зажигать свечи, прежде чем закроем все ставни, выходящие на улицу.

    — Вот иезуитский мозг! Но она, в сущности, права.

    — Почему?

    — Потому что в этом городе осталось лишь дерьмо. Не стоит делать из этих монастырских девственных окошек маячок — иначе тут же и потянутся.

    — Кто?

    — Когда придут, ты не обрадуешься.

    Санса нервно хихикнула:

    — Что, по Риальто бродят живые мертвецы?

    — Нет, мертвецы не бродят. Они просто валяются. Впрочем, трупы должны заботить тебя гораздо меньше. Если они уже отбросили копыта — значит, уже не являются проблемой. Реальная головная боль — живые. Так что продолжайте экономить свечи. И закрывать ставни. Поплотнее.

    — Ты пугаешь меня.

    — Тогда я буду молчать. А то тебе ночью кошмарики приснятся, ваше высочество. Что, кстати, у тебя под мышкой? Библия? Замаливаешь грешки, вроде «не вытерла стекло душа после утренней помывки»?

    — Ничего подобного! — Санса от злости раздула ноздри. Разговор явно приобретал неприятный явственный характер издевательства. Было ощущение, что ее собеседник просто от нее устал.

    — А что же тогда? Книга рецептов? Пухлый томик нерифмованных канцон о любви?

    — Сам посмотри. Я только что взяла ее в библиотеке настоятельницы.

    Сандор принял с трудом протиснувшийся сквозь ограду толстый том и проглядел его, хмурясь и прищуриваясь. На улице уже совсем стемнело — только вода слабо мерцала, словно под ее все время рябящей поверхностью кто-то спрятал в глубине фосфоресцирующую невидимую сеть.

    Он добрался до иллюстрации, и не разглядев, вытащил из кармана куртки зажигалку и негромко щёлкнул ей. Зажигалка, как заметила Санса, была новенькая — из дорогих, металлических, которые не надо придерживать, чтобы они горели. Пламя осветило еще не виденную ей гравюру — тех самых коленопреклоненных даму и кавалера, которых преследовала смерть не предыдущей странице. Сандор поморщился и захлопнул книгу.

    — Что это? Средневековая порнуха? Чем дальше, тем хуже. То взбесившиеся греки, спящие с отцами и матерями, теперь это. Что дальше-то будет? Завязывала бы ты с этим делом. Право, лучше уж Библия.

    — Отдай! — Санса прикусила губу и выдрала из рук Сандора потрепанный фолиант, больно царапнув кисть о решетку.— Ты можешь читать, что тебе угодно. Хоть «Молот Ведьм», хоть Часослов. А я буду выбирать, что мне по душе. Все равно делать больше нечего.

    — Лучше изучи карту, как тебе добраться до дому. Ты нашла, что я просил?

    Санса покрутила головой.

    — Там только старые атласы. На них даже не отмечен мост Свободы.

    — Тогда на фиг. Сам отыщу. Завтра схожу в книжный в переулке, что возле Академии, пошарю там.

    — А что, магазины разве не заперты? — Санса бросила подозрительный взгляд на зажигалку, что Сандор все еще крутил и подбрасывал в ладони.

    Он пожал плечами:

    — Зависит от того, где и когда умерли их владельцы — или продавцы. Если дома — то да. А если на боевом посту — то соответственно. Похоже, многие просто боятся идти домой. Боялись. Решили, что смерть доберется до них только в кровати — вот глупцы! И решили бдить на рабочих местах. Там и перекинулись… Кстати, я тут тебе принес…

    Он пошарил в карманах и протянул ей на ладони небольшую коробочку.

    — Что это?

    — Яд, не видишь, что ли? Как в твоих романах. Обманем подбирающуюся к нам в тишине чуму — отравимся и станем сами вершить свою судьбу.

    — Очень смешно. И все же?

    — Попробуй.

    Санса осторожно открыла желтую коробочку и вытащила оттуда конфетку. Сунула ее в рот. Фиалковые пастилки, есть только в одном месте — в булочной возле автобусной станции.

    — Спасибо. Ты специально туда пошел за этим?

    — Ну, нет. Это единственная булочная, которую забыли закрыть. Осталось там мало, но до хрена хлебных палочек с тмином и вот этого сладкого добра. Я вроде видел у тебя такие когда-то.

    — Я больше люблю апельсиновые.

    — Учту, когда в следующий раз туда зарулю. Ладно, мне пора. А то становится темно.

    — Ты все еще живешь в этом своем монастыре?

    — Ага. А что, там хорошо. И пусто. После того, как последние обитатели дали деру в Рим, там только я и Марцио.

    — Марцио?

    — Кот. Я подобрал его на улице. Он почему-то не заразился. Все не так скучно. Я скормил ему все рыбные консервы, что прятал у себя в покоях настоятель. Видишь, как оно. У вас начальница хранила в кабинете эту ересь, — он кивнул на Сансино чтиво, — и по ночам, видимо, читала это, намолившись и скинув плат, а мой покровитель во время поста жрал сардины. Тошно.

    Сандор сплюнул еще раз и на шаг отошел от ограды.

    — Пока. Через три дня?

    — Да. Что у нас сегодня? - Санса уже сбилась в подсчете дней и отмеряла реальность только по пятницам, когда они постились.

    — Четверг.

    — Значит, придешь в понедельник?

    — Ага. Если доживу.

    В темноте было видно, как он тряхнул головой, словно отгоняя какие-то не очень приятные мысли. Санса улыбнулась, отметив про себя, что она тоже так делает.

    — Промой губу. Только не из канала, прошу тебя.

    — Хорошо, специально для тебя умоюсь в лагуне.

    — Осел! Не смешно.

    — И вправду. В лагуне плавают трупы.

    — Сандор!

    — Шучу. Не знаю, впрочем, я там давно не был. Завтра схожу и посмотрю. Прогуляюсь по мосту Свободы. Гляну, насколько эту самую свободу нам перекрыли.

    — Будь там осторожнее.

    — А что мне сделается? Я же не барышня в белом платье. Разве что чайки поклюют. Возьму с собой какую-нибудь стрелялку. Есть пара мест, где можно найти подходящие штучки.

    — Ты воруешь, что ли?

    — Нет. Просто беру взаймы. Только то, что нужно.

    — Это нехорошо.

    Сандор взглянул на нее, издевательски подняв неповреждённую бровь.

    — Ага, нехорошо. А то, что происходит в этом кретинском мире, хорошо, да? Какое кому дело?

    — Ну, мне, например.

    — Если ты хочешь выжить — тебе придется поменять свою точку зрения.

    — Едва ли я смогу это сделать! — зло бросила Санса и повернулась, чтобы уйти. Она уже вытащила свой импровизированный дверной стоппер, когда Сандор окликнул ее из темноты.

    — Прости, что опять допек тебя. Может, все же не стоит нам видеться?

    — Твое дело.

    — Если мое, то до понедельника! Береги себя, все же. И спи хотя бы иногда. А то опять зароешься в свою средневековую чепуху. Это не метод.

    — Что не метод?

    — В книги от реальности не спрячешься. Придется все же смотреть вокруг.

    — Если ты приходишь сюда читать мне лекции, то прибереги пыл — у меня уже есть моралист. Пока!

    Она зашла в дом и легонько придержала дверь, пока та тихо не защёлкнулась. Но носочках поднялась по скользкой лестнице. Забрала с верхней ступени свою свечу и туфли и, боязливо заглянув в коридор, ведущий к часовне, развернулась и пошла направо, к своей спальне. Сансу душил ворох окончательно запутавшихся ощущений, эмоций, среди которых были и негодование, и злость на Сандора, досада на себя, из-за того, что она опять вступила в праздные споры, и даже грусть о том, что им никогда не удается спокойно поговорить, что они слишком разные, чтобы до конца друг друга понять. Она дошла до своей комнаты — определять свою дверь Санса уже давно научилась впотьмах, почти не глядя — отворила ее и незаметно скользнула внутрь, беззвучно отрезая спальню от густой тьмы коридора. В комнате было открыто окно, и там было как-то чуть светлее. Санса поставила мертвую свечу на стол и нащупала на полке коробок со спичками. С четвертого раза ей удалось поджечь серную головку хрупкой палочки — остальные лишь дымились и ломались (сюда бы Сандорову зажигалку) — одарить ее ненадежный вечерний источник света пляшущим язычком пламени и придать комнате вид человеческого жилья. До этого Сансе казалось, что она бродит внутри какого-то чудовищного окаменевшего кита, в пасть которого никогда не попадал даже неверный луч луны или мертвенный отблеск карманного фонаря. Почему-то ей опять вспомнился последний их диалог с Сандором — видимо, в связи с безнадежностью ощущения, которое у нее осталось — горьким привкусом во рту, который даже не смогли перебить фиалковые пастилки.

    Она вспомнила свою мантру и тихо вздохнула. Так и есть. Не дружба, а просто стечение обстоятельств. Он ее не выносит и считает ограниченной пустышкой. А ей он порой кажется обиженным на весь свет, озлобившимся калекой. Какая уж тут влюбленность. Санса вытерла вспотевшие руки о мятый край платья и, неожиданно нащупав в кармане дареную бонбоньерку, невольно улыбнулась. Но хорошо, что он все же у нее есть. Ну, или просто есть. Не у нее — а сам по себе. Со своим котом, любителем монастырских сардин.

    Санса выложила на тумбочку его презент и, расстёгивая на ходу платье, взяла свечу и пошла в душ. Потом, спохватившись, бросилась к окну и спешно закрыла деревянные ставни, прищемив себе безымянный палец. Морщась от боли, прикусила пульсирующий ноготь — все равно завтра посинеет, и еще неизвестно, что будет. Она вспомнила, как вытирала Сандору кровь с губы, и ей вдруг стало неловко и приятно, до мурашек. И все же он не на мосту упал — а зачем соврал ей, непонятно и как-то тревожно. Санса озабоченно глянула в узкую щелочку между ставнями. На улице было черно, как в чулане: ни фонаря, ни одного освещенного окна, ни даже проблеска вдали — никаких признаков жизни. А если она где-то и теплилась, жизнь, то, вполне вероятно, их собратья по несчастью — или счастливцы, смотря как судить — тоже прячутся и заслоняют от мглы и неизвестности свои жалкие огни. Как и века назад, у них не было ни инструментов, ни сил противостоять природе, на этот раз явившейся в образе таинственного мора. Они могли лишь прятаться, как крысы в норах, и ждать своей участи.
    Санса вздрогнула и отошла от окна. Как бы там ни было, у нее есть где спрятаться от тяжелых мыслей — хотя бы на сегодня. На пару часов был план. Это уже кое-что. А если она доживет до понедельника, то будет благодарнее и осмотрительнее и непременно скажет Сандору, как она ценит его присутствие в своей жизни. Теперь стоило пробовать дожить.
     
    Последнее редактирование: 24 мар 2017
    Aksinija, Малышка Мю, fiolent и 2 другим нравится это.
  4. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Вечер первый. Книга


    Санса тщательно вымылась под прохладным душем — как всегда в последние дни это было истинным удовольствием. Свеча, поставленная на край раковины, чадила и трещала от попадающих не нее брызг, щедро намыленные шампунем с лавандой волосы не желали промываться под холодной водой, а когда пена наконец ушла, скрипели так, словно Санса выполоскала их средством для мытья стекол.

    Пора было заканчивать — но она медлила — кто знает, сколько дней осталось пользоваться этим благом. Санса оттягивала момент, предвкушая новое увлекательное занятие — чувство, в последнее время появляющееся у нее редко. Она была почти счастлива. Раньше она скачивала понравившиеся ей книжки из интернета — любовные романы, в основном, которые читала по вечерам, в свободное от учебы и подруг время.

    Санса не мыслила себя книжным червем: она любила развлекаться и даже учиться, была в хороших отношениях с большинством своих подруг и педагогов, но по-настоящему чувствовала себя живой, сопереживающей, когда тонула в каком-нибудь трогательном чтиве. Тогда ее сердце начинало биться быстрее, а в голову лезли самые смелые мысли и неожиданные мечты и грезы. В книгах все было так… чисто и честно. Не как в реальной жизни, которая была скучной, монотонной, лишенной идеи, какого-то костяка, словно лукавый создатель, сотворив все это совершенство: людей и природу, забыл — или нарочно не вложил — самую малость — цель. Жизнь была как неоконченный текст, как набросок, ждущий оттачивания и завершения, финального аккорда.

    Санса иногда ловила себя на том, что все эти мысли начали появляться в ее голове после того, как ее разлучили с семьей, и особенно после чудовищного, так и оставшегося нераскрытым убийства отца, которое произошло спустя полгода после ее отъезда в школу в Венецию. Она не могла осознать до конца драматизм произошедшего и искала ответа в книгах, так и не найдя его там. В романах все было объяснено, понятно и логично — тайны раскрывались, враги получали по заслугам, добро чаще всего торжествовало, а в реальности отца просто застрелили на улице делового северного мегаполиса, причем в спину, как какого-то мерзавца или труса, убегающего с поля боя. Ходили слухи, что это было политическое заказное убийство. Кому это было нужно, Санса так и не смогла понять, как и принять сам факт свершившегося.

    На похоронах лежащий в гробу отец показался ей меньше и как-то старше. Она почти не могла осознать, что это он, сопоставить его устоявшийся образ с этим куском плоти, что напугал и озадачил ее. После скорбной церемонии ее вновь отправили в Венецию, а отца кремировали и похоронили на милом севере, в семейной ячейке высоченной стены колумбария, где прах самых уважаемых членов их общества был спрятан за мутными витражными, кое-где уже треснутыми стеклышками, прикрывающими углубления в камне, над полустертыми — и из-за этого напоминающими иероглифы или готические письмена — именами. Кладбище лежало в низине, на одной из луговин, окружённой холмами, на границе Италии и Австрии, в том далеком краю, куда ей теперь вовек не добраться.

    На тумбочке в ее комнате стояла фотография отца в окружении семьи — таким она его и помнила: обстоятельным, слегка отстраненным и вечно чем-то озабоченным, а не отсутствующим и горестно-удивленным, с ввалившимся ртом, каким она увидела его в зале прощаний. Таким она не хотела его знать. Это был не ее папа, а что-то чужеродное и незнакомое. Примерно в тот период, после семейной трагедии и по возвращении в школу, Санса начала прятаться от реальности в книгах, чем дальше, тем больше увязая в этой привычке. Романы и выдуманные истории заменили ей ту часть, что была отведена в ее жизни семье. Родные были далеко: по сути, они отказались от нее. Санса не воспринимала это так — но думать обо всем этом было слишком болезненно и сложно. Как и сейчас — о том, что творилось вокруг. Она привычно шла по кругу, жест за жестом, связывая воедино нити, что образовывали ткань бытия — ее реальности. Вечерняя помывка закончилась — она надела ночную рубашку, что сшила и вышила сама под руководством монахинь. Теперь ее ждала узкая девичья постель — и новая история, с которой только предстояло познакомиться.

    Санса взяла свечу и вышла из сырой душевой. В комнате было прохладно — открытое окно послужило поставленной цели: дневная духота выветрилась, воздух в спальне пах глициниями и чуть-чуть — влажной затхлостью воды каналов. Санса водрузила свечу повыше, на стопку учебников на тумбочке, заползла под тонкое жесткое одеяло, заправленное под матрас и таким образом создающее тесный «карман», в котором она проводила ночь за ночью. Санса вспомнила, что младшая сестра каждый раз вытаскивала одеяло и простыню из-под матраса, ругаясь на невозможность спать запелёнутой, как младенец в колыбели. Самой же Сансе нравилась эта система застилания кровати — так она чувствовала себя в безопасности, отгороженная от ночи своим собственным мини-мирком.

    Она устроилась поудобнее и взяла наконец свой вожделенный приз: толстый пыльный том без обложки и с отсутствующим названием. Запихнула в рот конфетку из подаренной Сандором коробочки и приготовилась погрузиться в другой, неизвестный ей пока мир. Есть конфеты после чистки зубов было неправильно, но Санса пошла на эту сделку с совестью вполне спокойно, как и на многие другие до этого. Потакать плотским желаниям было нехорошо, и сестра Габриэла наверняка поругала бы ее за это, но ведь она ничего не узнает, как не узнает и об украденной из личной коллекции настоятельницы книге.

    Санса слегка дрожащими пальцами перелистнула желтоватую страницу, идущую после отсутствующего титульного листа. На обратной ее стороне обнаружилась запись чернилами в уголке: «Это все, что остается нам. Помнить и не совершать чужих ошибок…» Она вздохнула — кто знает, кто это написал, когда и зачем. В книге не было ни оглавления, ни вступительной статьи. Санса любила эти небрежные обзоры: читая их, можно было заранее обрисовать себе картину по поводу незнакомого содержания и потом сравнить свои прогнозы с впечатлениями, создавшимися от текста. Это была своеобразная игра — как делать ставки. Теперь же ознакомиться заранее с тем, что ее ждало в тексте, не было возможности, так что Санса начала свое путешествие вслепую.



    Песнь первая. Начало пути. Покинутый город.


    Тоскана, 1348 год от Рождества Христова

    " Впереди, среди зеленых холмов, вилась приятная, утоптанная дорога, убегая вперед, заворачивая за возвышенности и теряясь ближе к горизонту, увенчанному, словно короной, цепью синих туманных гор, смешивающихся с низкими облаками. Сияющие веселые небеса того насыщенного оттенка, что можно встретить на лишь свежих фресках, изображающих чистоту Райских обителей Эдема на заре Создания Мира, еще не затуманенных человеческим пороком, оттеняли выгоревшие уже поля, отягощенные тяжестью клонящихся к земле колосьев — торжество плодородия щедрой земли, которое нынче было некому оценить и воспеть — благодарным дневным трудом и вечерней мирной молитвой. Дома молчали — не хлопотали возле них трудолюбивые хозяйки в светлых чепцах, не мелькали в зарослях жасмина и глициний черноволосые взлохмаченные головки детей, уворачивающихся от материнских подзатыльников и шалящих напропалую, как и полагается на шестой день седмицы, когда приходские школы заперты, добрый священник совершает обходы паствы или занят благочестивыми своими трудами, и есть время на то, чтобы смастерить из палочек и кукурузных рыльцев верного коня.

    Казалось, поселения вымерли. Лишь в одном из дворов протяжно, словно страдая от недуга, мычала корова, и где-то неподалеку слышался клекот и возмущенные крики воронья.

    Вокруг не было ни души — словно весь люд покинул этот прекрасный край, неожиданно двинувшись на поиски новой Земли Обетованной. Вдруг над дорогой взметнулась пыль и тут же, словно спугнутое чем-то, вспорхнуло ввысь воронье, с резким и недовольным карканьем устроившись на ближайших оливах, уже покрытых бледно-зелеными плодами. Из-за поворота показались два всадника, едущие бок о бок. Мощный вороной жеребец с длинною гривой, легко развевающейся на едва заметном ветерке, шел впереди — его хозяин соответствовал коню по массивности и некоторой мрачности: высокий мужчина средних лет, одетый в черное, на военный манер, единственной выделяющейся деталью был белый плащ, изрядно запачканный по кромке, небрежной волной спадающий на круп коня. Лицо всадника было прикрыто темной гривой волос, из-под которой суровой решимостью сверкал недобрый взгляд. Мужчина мрачно озирался по сторонам, словно искал чего-то и не находил.

    Позади него, чуть поодаль, лёгкой поступью гарцевала светлая кобылка с темной гривой, на которой изящно сидела молодая по виду дама, явно благородного рода, облаченная в неподходящее для дороги тяжелое платье темного бархата, уже запылившееся от пройденного пути и мешающее его хозяйке удобно сесть в дамском седле — еще одна деталь, подчёркивающая принадлежность наездницы к высшему сословию: горожанки и крестьянки редко могли себе позволить роскошь отдельной упряжи, вынужденные претерпевать неудобства мужского седла или ездить в повозках, что больше соответствовало хрупкости сложения, свойственной слабому полу. Всадница выглядела утомленной и поминутно теребила тонкой, унизанной перстнями рукой полупрозрачную вуаль, прикрывающую не тронутое загаром бледное лицо. Волосы были убраны под белоснежный головной убор, охватывающий и подчёркивающий маленький подбородок широкой лентой, и только по выбившейся из-под тонкой ткани золотистой пряди можно было понять, что дама являлась счастливой обладательницей светлых кудрей, столь желанных как среди знати, прибегающей порой к весьма неблаговидным уловкам для приближения к идеалу, так и среди простого люда, уповающего в таких делах лишь на природу и Творца. Чем больше шаловливый ветерок старался заглянуть таинственной всаднице под вуаль, тем ниже клонила она горделивую головку, то ли не желая быть узнанной, то ли в страхе за свою непорочность перед жестоким солнцем Тосканы.

    Ее спутник осадил коня, останавливаясь на очередном повороте, мельком оглянувшись на молодую женщину (что она была юна, понять можно было по стройному, не отягощенному еще следами материнства стану и по кокетливой косе, перевитой жемчужной нитью, выглянувшей из-под головного покрывала). Дама вздрогнула и дернула поводья неумелым жестом. Послушная кобылка замерла в двух шагах от вороного зверя.

    — Почему мы остановились? Я ничуть не утомилась, мы можем продолжать… Солнце еще высоко… — звенящим от напряжения голосом произнесла всадница, еще старательнее чем раньше натягивая вуаль на бледное лицо и безуспешно пытаясь поправить сбившийся в дороге мудреный головной убор. Потом, словно спохватившись, уронила узкую ладонь на седло, дав солнцу поцеловать себя в высокий по моде лоб и торопливо добавила, — Впрочем, если вы желаете отдохнуть, мессер, я не стану возражать. Мы едем с самого рассвета, и я…

    — Дело не во мне и не в вас. Коней нужно напоить, если мы не хотим, чтобы они пали к вечеру. Да и накормить не помешало бы. И самим тоже… Вы, вероятно, ели, все же, в этих ваших надушенных золоченых покоях?

    — Да, мессер, мы принимали пищу, как полагается, после дневной и вечерней молитвы и…

    — Оставьте свои попытки меня приручить, мадонна, я безбожник, безбожником и помру. Вскорости, по-видимому. Что-то ваши молитвы не очень помогли тем, что уже предстали перед Небесным Судьей. Впрочем, может, они ему нужнее там — авось, воздух в городах станет почище…

    — Не богохульствуйте, мессер — это не принесет нам добра на пути!

    — Я не мессер. И вообще никто. И добра на этом пути я не жду, — угрюмо проронил мужчина в черном и спешился. — Надо посмотреть, что случилось в этом ближайшем селении. Может статься, тут есть таверна или трактир…

    — Но мессер, я не могу зайти в трактир! — ужаснулась дама, всплеснув рукам и совершенно забыв о вуали. Ветерок меж тем о ней не забыл, и пред зрителем — если бы он имелся на этой пустынной дороге — предстало нежное личико, с которого впору было бы писать образ чистого ангела или даже Богородицы: белая кожа, в очередной раз выдающая принадлежность юной девы к благородному сословию, удивительной синевы глаза, опушенные густыми ресницами цвета спелой ржи, тонкий, изящный, как раковина, найденная на берегу ласкового моря, носик и маленький пухлый капризный, явно привыкший отдавать приказы, а не оправдываться, рот.

    — Не можете — значит, вам придется обождать снаружи, мадонна. Мне надо есть. Да и выпить тоже не помешало бы… Особенно… Впрочем, это не имеет значения. Вы, верно, устали от вашей нелепой подушки. Привыкли, поди, чтобы лошадь водили под уздцы. Как вы продержались так долго, ума не приложу. И стоило все же вам приладить мужское седло. Да и наряд ваш…

    — Не хотите ли вы сказать, мессер, что мне надо было облачиться в мужское платье? — возмутилась благородная особа, снова вспомнив об оставленной на время вуали и с поспешностью задернув лицо от палящих лучей полуденного солнца и не менее смущающих взглядов ее неучтивого спутника. — Это грех, да и не пристало даме порочить себя ношением панталон.

    — Вы скорее себя опорочите, слетев в грязь с этого вашего седалища и искалечив себя. А лекарей мы на пути встретим едва ли — разве что этих, с клювами… — мужчину заметно передёрнуло, даже его конь, до этого мирно стоящий поодаль, ощутив это, нетерпеливо переступил с ноги на ногу и фыркнул, словно соглашаясь с хозяином. — Впрочем, воля ваша. Если вам угодно ехать боком — извольте, мадонна, но учтите — за нами еще возможна погоня, так что я и рад бы заверить вас, что мы всегда будем тащиться шагом, но лгать вам не хочу. Если таковому суждено сбыться — вам придется выбросить эту вашу сбрую и сесть по-людски.

    — Да вы что, мессер! Вы представляете, во что обошлась моим родичам эта «сбруя», как вы ее изволите называть?

    — А во сколько вы цените свою драгоценную жизнь, мадонна? Тут не до роскоши, если вы еще не уразумели, — буркнул невежа, потянув за свесившуюся узду темногривую лошадь. Кобылка дернулась и пошла тихой рысью, словно уставши от шага. Мужчина двигался быстро, одной рукою ведя собственного коня, другой же направляя послушное животное к широкой утоптанной, заросшей по краям дикими маками и теми мелкими цветочками, что в народе называют маргаритками, тропе, сбегающей в луговину прочь от основной дороги. Его робкая спутница оправила складки своего темно-красного верхнего платья и толстый золотой шнур, служивший ей поясом, свернувшийся змеей на расшитой причудливыми узорами подушке седла, поудобнее расположив на подножной скамеечке едва видневшиеся из-под краев прикрывающего узкие плечи и нежную шею длинного красного плаща маленькие ступни в желтых кожаных башмачках.

    Спустя некоторое время, показавшееся обоим путникам слишком долгим испытанием, они достигли первого дома поселения — на первый взгляд казавшегося пустым. Мужчина отпустил обоих коней и, не оглядываясь на даму, без стука зашел в небольшое каменное строение с плоской, крытой соломой крышей. Пробыл он там не более минуты, стремительно вылетев наружу, ногою распахнув себе дверь. Лицо он прикрыл плащом — но, судя по всему, причиною было не желание скрыть личину, а скорее что-то, некстати обнаруженное им в доме. Он торопливо прихватил поводья уже занявшихся сочною травою лошадей и через силу повел их далее. Дама вполголоса осведомилась о причине, по которой они так скоро покинули это жилище.

    — Чума, — коротко бросил ее суровый кавалер. — Тут нам нечего искать. Черная смерть добралась и в эти пределы. В доме шныряют крысы, пожирая то, что осталось от хозяев. Скоро по пятам старухи с косой добредут и врачеватели со своей свитой — сунут свои клювы, набитые вялым сеном и спесью в это пристанище трупов и начнут свои мерзкие исследования, а потом пожгут останки, вознося к небу смрад и свои нечестивые молитвы.

    — За что вы их так ненавидите, мессир? Они служат людям и все же пытаются хоть кому-то облегчить участь.

    — Как? Пуская кровь и ставя пиявки? Сдается мне, что целью этих порождений тьмы является не врачевание, а звонкие флорины. Знавал я одного лекаря во Флоренции, что подвизался с местными недорослями на предмет лечебных свойств лягушек, посаженных на бубоны. Все это вздор. Не помогут ни лягушки, ни окуривания домов, что столь настоятельно советуют эти шарлатаны. Не спасут даже эти ваши молитвы. Покинутый нами город опустошен чумой, а эти пугала так и ходят по улицам, не стесняясь заходить в жилища и изучать природу зловредной болезни, вскрывая трупы. Нам надо ехать дальше. Эти лекари и на нас наведут если не чуму, так какого-нибудь охотника за легкой добычей. Не для того я увез вас оттуда, мадонна, чтобы сесть тут подле вымершей общины вилланов и покорно ждать своей участи. Стоило бы напоить коней, но я поостерегусь брать воду из их колодца.

    — Как скажете, мессер. Я полностью полагаюсь на ваше благоразумие.

    — Это не благоразумие, моя госпожа, это желание выжить, ничего более. Доберемся до ближайшего ручья и там сделаем привал. Жаль, что сейчас не пора еще снимать урожай — так мы могли бы надеяться на вызревшие в рощах плоды. А тут придется обходиться тем, что есть. Пищи нам хватит на ближайшие сутки — а там как дьяволу будет угодно. Ибо бог — если он есть — покинул эти места.

    Закончив свою горестную мрачную речь, мужчина в черном откинул плащ и оседлал своего верного жеребца, направляя его в обратный путь к дороге. Воронье, расположившееся на оливах и ветвях дуба, покрытых свежими, еще не успевшими запылиться листочками, с недовольным шумом взлетело темной тучею во все ярче наливающееся синевой небо и, покружив над двором и полем, опустилось же обратно, провожая злым сверканием черных, как обсидиан, глаз двух всадников, спешащих к дороге. А те, добравшись до тракта, вновь пустились в невеселое свое путешествие: наездник на вороном, как и прежде, в авангарде, его дама на небольшом расстоянии позади, пугливо озираясь на зловредных птиц и оставленное позади селение. Вскоре две одинокие фигуры исчезли за очередным поворотом, и безжалостное летнее солнце освещало лишь волнующееся на ветру желтое море несжатых колосьев и пустынную дорогу, которая хранила память о недавнем присутствии людей, лишь пока поднявшиеся клубы пыли не осели обратно на покрытую змеящимися трещинами следов затянувшейся засухи и выбоинами от проезжавших здесь когда-то повозок, томящуюся одиночеством землю."



    Санса захлопнула книгу, от чего свеча, уже почти догоревшая, затрещала, а сонные глаза, уже почти начавшие закрываться, зачесались от попавшей в них мельчайшей пыли. Ей хотелось читать дальше, узнать, что же сталось с этими случайными, все еще неразгаданными всадниками, выяснить, куда приведет их дорога и смогут ли они, в итоге, отдохнуть. Она могла бы, казалось, тонуть в новом чтиве всю ночь, если бы только свеча горела вечно. Но от той уже остался маленький куцый огарок, грозящийся вот-вот потухнуть, а идти на кухню на новой ей не хотелось, да и вообще, они должны экономить ресурсы. Продолжать дальше не давала и еще одна мысль, поселившаяся в голове с того момента, как она начала читать, и сейчас тоже не дающая покоя. Если она будет торопиться — книга скоро закончится, а этого Сансе хотелось меньше всего. Она потерпит.

    Пламя вспыхнуло ярче, чем раньше, в последний уже раз и медленно потухло, — фитиль тлел в подступившей к изголовью тьме, как забытый уголек в печке. Санса вздохнула и, выскользнув из кровати, подошла к окну, раскрывая ставни и приотворяя стекло. Прохладный пряный воздух рванул в душную спальню, остужая ей щеки и пробуждая в душе неясные томления. Она знала, что Сандор уже давно ушел, что он, наверное, добрался до своего убежища в монастыре и готовится ко сну — раздевается — подсказал ей услужливый мозг, и она вспыхнула, отгоняя непрошеные мысли. И все же ей отчаянно захотелось, чтобы он стоял там, в темноте — ждал ее — вечно.
    «Ничего там нет, во мгле — сердито сказала себе Санса и отошла от окна. — Ничего и никого. И тебе пора в кровать, а то завтра утром сестра Габриэла непременно разбудит с рассветом, будто в монастыре было так много дел, что ее присутствие требовалось с первых лучей солнца. Старухе одиноко — как и всем им — вот она и ищет, куда бы себя применить и кого бы помучить.» Санса легла обратно в постель, в свой еще не успевший остынуть «кармашек», и сомкнула не желающие спать глаза. Утомленный организм пару минут посопротивлялся, а затем перед ее мысленным взором замелькали выдуманные, переплетающиеся с реальностью картинки: дама на светло-сером коне, и она и есть та дама — это ее, Сансино, лицо выглядывает из-под прозрачной вуали. Одновременно она видит себя глазами сидящего на ветвях дуба ворона и еще кого-то, спрятавшегося в оливковой роще, припавшего к пыльной земле: одинокая фигура в темно-синем, нелепом по жаре платье, неловко сидящая в странном седле. Ее спутник — Сандор, и тут отмеченный печатью огня — оглядывается, и Санса замечает на его лице привычное недоумение и раздражение, и еще что-то, чего в реальности не бывало. Сожаление? Вожделение? Ожидание? Тут он будет ждать ее всегда. Санса перевернулась во сне, подкладывая ладонь под горящую щеку, а забытая книга упала на пол с глухим стуком и раскрылась, по иронии судьбы, на той самой станице, откуда чумным доктором щерилась смерть, глядя всезнающим взглядом в окружившую ее темноту — на минуту словно забыв о своих будущих жертвах и все же помня о них — вечно.
     
    Последнее редактирование: 19 апр 2017
    Малышка Мю, fiolent, Anemone и ещё 1-му нравится это.
  5. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Ты часто проходишь мимо, не видя меня,
    С кем-то другим, я стою не дыша.
    Я знаю, что ты живешь в соседнем дворе,
    Ты идешь не спеша, не спеша…


    О, но это не любовь…

    А вечером я стою под твоим окном,
    Ты поливаешь цветы, поливаешь цветы.
    А я дотемна стою и сгораю огнем,
    И виной тому ты, только ты…


    О, но это не любовь…

    Научи меня всему тому, что умеешь ты,
    Я хочу это знать и уметь.
    Сделай так, чтобы сбылись все мои мечты,
    Мне нельзя больше ждать, я могу умереть…
    О, но это не любовь



    Кино Это не любовь
    Ночь первая. Мертвый город и его обитатели


    Сандор миновал узкий переулок и перешел деревянный мост, попав на небольшую площадь перед картинной галереей. Обычно тут даже вечером толокся разный странный народ. В основном студенты какой-то художественной школы неподалеку, щедро спаиваемые студентами же младших курсов местной академии, что раньше была прямо тут, под боком галереи, а теперь была переселена куда-то на набережную лагуны.

    Галереями Сандор не интересовался, школами тем более, а студенты-салаги, таскающие в богемные кафешки старшеклассниц, не вызывали у него ничего, кроме презрения и брезгливости. Он даже не задумывался над тем, что, по сути, его странная привязанность к рыжей девочке из монастырского пансиона может рассматриваться в этом же ключе. Да и нет у него никакой истории. Просто надо же с кем-то общаться. Если он будет продолжать беседовать только с котом, то вскоре вообще забудет, как звучит человеческая речь.

    Теперь площадь была пуста. Возле остановки катера валялась какая-то темная масса неясных очертаний, которую никак нельзя было определить в чернильной мгле. Сандор, шедший этим же путем раньше, знал, что это труп старого лабрадора, тоскливо свесившего морду к воде, словно в ожидании навсегда отбывших в никуда хозяев, и так и сдохшего. Чайки уже выклевали ему глаза, и когда Сандор спугнул их, шаркая по неровным булыжникам мостовой, методично трудились над остатками морды.

    Сандор надеялся, что из окна пансиона Сансе не видно этого унылого и гнусного зрелища, как и свисающего с перил синим тюком жирного контролера, навечно причалившего к желтым сходням рейсового катерка под гордым первым номером, чей маршрут пролегал через весь город, соединяя железнодорожную станцию с далеким пляжем Лидо. Фуражка контролера лениво колыхалась на темной воде — ее было видно даже с моста Академии.

    По беспокойно пляшущим волнам в середине канала мерцало и плыло, не сдвигаясь с места, какое-то оранжевое пятно, отражая глядящий сверху источник света. Сандор поднял голову и покосился на стену пансиона, да так и застыл — ее окно было неярко освещено зажжённой где-то в глубине свечой, и в неверном колеблющемся свете он явственно видел стройный девичий силуэт. Она раздевалась: расстегивала молнию на спине, извернувшись, словно птица, чистящая перья, спускала с вспотевших плеч прилипшую за день тонкую ткань, помогала себе руками, стягивая платье с бедер.

    Это было так невинно — и так бесстыдно, что Сандору стало мучительно неловко за нее, то ли забывшую про правило ставней, то ли нарочно, по какой-то одной ей ведомой причине решившей продемонстрировать мертвому городу трепещущее совершенство своего тела. Ему было стыдно за нее и стыдно за себя, потому что надо было отвернуться, отвести взгляд, но он все стоял, как дурак, и глазел, пожирал глазами то, что обычно было от него сокрыто. Не то чтобы он не видел раньше голых девиц — на пляже в Венеции, где он иногда подвизался на прокате лодок, еще и не то увидишь — но таких — нет.

    Что было в ней особенного, Сандор не уразумел, но для него она была уникальна: возможно, потому, что Санса была одной из немногих, кто вообще смотрел в его сторону без отвращения. Особенно поэтому стоило немедленно развернуться и уйти прочь, проявить к ее случайной (или все-таки нет?) ошибке снисходительность, и как там это — должное уважение к человеку, которого он считал своим другом. Но все же он этого сделать не мог. Так и стоял, сгорая от стыда и вожделения, между двумя охраняющими строгое, царящее теперь здесь вечное молчание, трупами в зачумленном, покинутом всеми бывшем туристическом городе, который теперь превратился в пристанище падальщиков и безумцев. Эти минуты, казалось, длились уже целую вечность, когда она вдруг дернулась и метнулась к окну, мгновенно закрыв ставни и ойкнув от боли (в этой гнетущей тишине был различим даже плеск темных волн, отражающийся от стен, взявших в плен ленивую темную воду, так что ее вскрик Сандор услыхал так четко, словно Санса стояла от него в пяти шагах) — палец, что ли, прищемила?

    Последнее, что он успел разглядеть (глаза, вопреки рассудку, выискивали мельчайшие детали в общей картине, отмечали самые незначительные мелочи этого молчаливого действа, даром что стоял он далеко и, в принципе, много разобрать не мог, и все же пытался, мучительно и почти против воли, влекомый каким-то иным чувством, прежде ему незнакомым) — была ее переброшенная через плечо растрепавшаяся коса и золотые пряди волос возле висков.

    Он помнил, что на самом деле у Сансы рыжие волосы, и все же сейчас она была, как живой пламень: золото, синие тени, белый ореол по краям, что застывал на сетчатке выжженным силуэтом. Только у свечи это белое невыносимое свечение росло внутри, соприкасаясь с фитилем, а у девушки в ажурной раме окна — снаружи, очерчивая ее всю, словно кто-то написал ее портрет светом. Сандор порой размышлял о цвете ее волос. Что тут сыграло роль: далекое ли родство со скандинавскими мародерами, заходившими в древности в каждый итальянский порт, или то, что она жила на границе с Австрией и, стало быть, могла иметь германские корни — было непонятно, но единственное, что он знал: она была необычайно хороша, и его к ней тянуло с первой их встречи где-то на одном из дурацких мостиков в центре, где он был вынужден мотаться по делам монастыря. Она всегда была с какой-то хихикающей подругой — была ли это одна и та же, или они сменялись, Сандор не знал— их лиц он не мог запомнить, да ему это было и неинтересно. Все они на фоне Сансы казались ему блеклыми курицами, а она пламенела, как одна из тех дурацких мифических птиц, что часто вышивали в Средневековье на гобеленах.

    Про гобелены Сандор знал все: когда его взяли в поездку во Флоренцию и отвели в один из тамошних музеев (названия он не запомнил), он умудрился потеряться в бесконечных залах с пыльными, вылинявшими за века драпировками, когда-то создававшими видимость красоты в дурацких холодных дворцах знати и богатеев. После получаса беготни по коридорам Сандор окончательно запутался и озверел от глупых готических костюмов незнакомых ему персонажей этих средневековых комиксов и нелепых зверей, изображенных на огромных — во всю стену — полотнах. Что ему запомнилось, это были трехглавые уродцы: то ли люди, то ли подобия сфинксов с телами волков, шеями змей и лицами ангелов и причудливо и хаотично расположенные по углам гобеленов птицы, часто тоже с человечьими, женскими головами, навечно застывшие в полете, с жеманными приторными улыбками на кукольных личиках. Он был готов поблагодарить сразу и небеса, и всех демонов пекла, когда улыбающийся и невозмутимый, как всегда, неизвестно откуда появившийся в одной из зал настоятель тронул его за плечо и, ничего не спрашивая, поманил его за собой к выходу, который, как выяснилось, был скрыт под одной из драпировок, фальшивой и стилизованной под старину. Сандор с завидным рвением дернулся в узкий ведущий на цветущий двор ход. На современном варианте гобелена был изображен коленопреклонённый человек, которому, судя по всему, готовились отрубить голову. Видимо, кураторы музея любили шутить, и спрятанный под драпировкой выход символизировал пресловутый свет в конце тоннеля. По крайней мере, выползший на солнце Сандор почувствовал себя если не воскресшим, то уж, как минимум, обновленным. После этого он зарекся ходить в музеи и уж тем более смотреть на гобелены. Но птицы запали ему в душу. Яркие, вышитые золотой нитью, невиданные полупернатые-полудевы. Таких не бывает — только одна. Та, что закрыла свое окно так поспешно, словно увидела за ним смерть.

    Сандор вздохнул и, постояв еще пару минут, таращась на черный квадрат, очерченный по краям красной нитью просачивающегося наружу света, решил, что пора и восвояси. Искать тут было нечего, а вот его самого запросто мог найти кто-нибудь. И вообще — не стоило привлекать внимание еще оставшихся в городе выживших к заветному окну.

    Он уже было развернулся, чтобы уйти, но все же бросил последний тоскливый взгляд на стену пансиона и увидел, что красная нить, отметившая окно Сансы, исчезла. Все было черно и пусто: ее спальня словно перестала существовать, слилась с темнотой, ушла в измерение снов и небыли. Сандор перестал оглядываться, дал себе мысленного пенделя и зашагал к узкому проулку между двумя неправильной формы домами. В этом городе все было неправильным. Дурацкие мосты, по которым нельзя провезти тележку. Тухлая вода каналов, в которую обязательно мочились желающие показать себя оригинальными визитеры. Пугливые, сидящие взаперти в оазисах неожиданно просторных внутренних двориков люди, живущие тут всю жизнь и насквозь пропитавшиеся запахом соли, сырости, рыбы, мокрого камня и грязного дыма индивидуальных систем отопления. Наглые чайки, что царствовали тут с утра и до позднего вечера, растаскивая выброшенные прямо на древние мостовые мусорные пакеты с обрезками салата и обглоданными куриными костями и ни капли не стесняясь огорошенных таким нахальством туристов, робко щелкающих их на телефоны. Не звонящие колокола. Он сам.

    Сандор привык к этому городу: к его вони и шуму, и плеску воды, и мертвенной тишине по ночам — словно они все внезапно оказывались в средневековье. Радости цивилизации в образе успокаивающе ревущих на освещенных фонарями улицах машин и мотороллеров сюда не добрались. По ночам это был город молчания — а теперь эта тишь распоряжалась тут еще и днем, выйдя из мглы и воцарившись надо всем. Они — последние, кто исподтишка пытался разговаривать.

    Сандор подумал, что, в общем, ему насрать на силы природы: пока Санса хочет его видеть, он будет приходить. А если однажды прогонит — он уйдет, оставив позади эту сомнительного качества жемчужину у моря, которую столь многие мечтают хоть раз в жизни увидеть. Сядет на чей-нибудь мотороллер и укатит на материк. Рванет на север — или на юг. Пусть забирают ее себе, без остатка. Вместе с покрытым трупными пятнами, раздувшимся от жары, уже пованивающим контролером — стражем водной маршрутки номер один — и его другом, старым лабрадором Карло.

    В первый день, как он его заметил, Сандор приблизился к сдохшему псу и старательно изучил его желтый, сплетённый из синтетического волокна ошейник. Должно быть, бедняге было жарко по такой погоде в этой едкого поносного цвета удавке, подумалось тогда ему. Сандор снял с пса ошейник и запульнул его в Гранд Канале, на радость живущим там по легендам рыбам-мутантам. «Карло, верный товарищ Джессики и Циннии», булькнув, ушел на дно. Возможно, ошейник стоило сбросить туда вместе с его законным хозяином, но Сандору показалось кощунственным хоронить пса, умершего неизвестно — вернее, известно — от чего — в городской водной магистрали, хотя наверняка туда уже попали другие представители мира фауны, подцепившие ту же самую заразу. Он лучше бы закопал собаку где-нибудь в земле — но, на беду, рядом не было ни клочка, а тащить уже разложившийся труп в дальний сквер ему не хотелось. Возможно, старый Карло сам нырнет в канал — или его туда спихнут настырные чайки. Про контролёра Сандор даже не подумал — люди его всегда интересовали меньше, чем звери. Венеция была неправильным городом — тут даже похоронить кого-то не удастся — либо в воду, либо под клювы падальщикам, причем не только пернатым.

    То, о чем умолчал Сандор в разговоре с Сансой — то, на что он сегодня наткнулся, шляясь без дела по городу — так и зудело у него в голове, как рой навозных мух.Чем старательнее он отгонял эти мысли, тем навязчивее они звучали, рисуя новые неприятные образы в воспаленном от вечного недосыпа и слишком затянувшегося одиночества мозгу. Это была та информация, которой не то чтобы не надо было делиться с девушкой, но было категорически противопоказано разглашать кому бы то ни было.

    С утра он, без толку догуляв до Сан Марко и не обнаружив там ничего, кроме нескольких трупов туристов, разбросанных там и сям по площади, и спугнув известных чаек в кафе Флориан, не спеша побрел в сторону станции за запасами для себя и Марцио. Настоятелевы сардины почти кончились, у кота рос аппетит, да и самому Сандору надо было что-то лопать. Варить пасту в камине у него не выходило, а хлеб, сыр и последний окорок, что висел в чулане у монахов, он уже подъел. Он помнил про булочную возле автобусной станции и решил проверить там, по пути зарулив в парочку супермаркетов — авось повезет, и что-то обнаружится открытым: уж совсем в открытую мародерствовать ему не хотелось. У него все же были свои правила — и, даже несмотря на творившийся вокруг беспредел, нарушать их он не собирался.

    На площади, недалеко от поворота к винтовой лестнице Боволо-Контарини, он неожиданно — очень неожиданно — наткнулся на двоих, деловито тащивших какие-то мешки в сторону скрытой во дворике старинной башни. Пожилой лысоватый плотный тип, по виду южанин, носатый и зеленоглазый, шел впереди с одним мешком, следом за ним, странно раскачиваясь, вразвалку, с мешком поменьше за плечами, фальшиво насвистывая песенку про голубку, брел другой, тощий и светловолосый, не сильно старше самого Сандора. Свистун, обернувшись, зыркнул на него бледно-голубыми, типично северными глазами и от удивления уронил свою поклажу, которая шлепнулась на мостовую с неприятным чавканьем, напомнившим Сандору о звуке, что выходит, когда кидаешь камень в мелкое болотце.

    Такие лужицы часто образовывались после очередного наводнения вдоль береговой линии лагуны, и он, вопреки запрету, таскался в каникулы под мост Свободы — искать вынесенные морем сокровища. Приятелей из-за внешнего вида у него было немного, поэтому Сандор отлично научился занимать себя сам. В принимавших его «гостевых» приемных семьях он не задерживался — по большей части даже не из-за неуживчивости характера, а скорее по причине полного отсутствия заинтересованности обрести эту самую семью.

    Он уже знал, что такое семья: у него был брат, что пропадал уже долгие годы то там, то сям за границей, перейдя из местной маргерской шпаны в почетную категорию защитников отечества. Только вот кого и от чего он защищал, Сандор так и не понял. Одно было ясно: на его службе брату платили немало, и он оставался законным его опекуном, а вопрос, где кантоваться младшему брату все время, пока он отсутствовал, Григора не занимал вовсе, чему Сандор был несказанно рад.

    Гостевые семьи были, в сущности, не так плохи. Единственное, что бесило его до глубины души — это тот факт, что выбирали его из таких же неудачников, как он сам — с волочащимся позади хвостом в виде сбежавших куда-то родственников, сохранивших при этом родительское или опекунское право и мешающих реальному усыновлению — за его увечье. Его брали, чтобы жалеть — а этого он не выносил. Мерзко было ощущать на себе испуганные взгляды, но еще более отвратительно — сочувствующие. В те моменты, когда он проводил очередной период междусемья в приюте округа (там дозволялось находиться не более шестидесяти дней на передержке, больше государство брать на себя не хотело, все дети должны были быть распределены по временным или постоянным пристанищам) в дни посещений и «осмотра» он был одним из немногих, кто прятался по углам и не желал демонстрироваться.

    У всех детей были уже выверенные методы поведения во время визитов потенциальных родителей. Во временных семьях можно было позволять себе больше, выцыганивать из принимающих людей подарки, игры, технику — это все потом забиралось с собой. В приюте тоже было неплохо, но свободы там было куда меньше, не говоря уже о качестве еды. Но Сандор был готов терпеть и клетку, и каждодневную пасту с мучнистым соусом, только бы не эти озабоченные лица, что возникали перед ним, пытающиеся изобразить хорошую мину при плохой игре и притворно ласково глядящие на его уродский ожог. Неискренние слова, неискренние взгляды, чужие руки, пытающиеся убрать от его физиономии спутанные волосы — стричься он никогда не давался.

    Единственный, кто умудрялся его обкорнать — братец, периодически наезжавший домой и забиравший его в воняющую крепким табаком, нечищенным нужником и пылью родительскую квартиру между «миротворческими миссиями». Там жизнь мгновенно превращалась в страшный сон, который в какие-то моменты казался Сандору единственной существующей реальностью. Брат беспробудно пил, молча буравя его, сидящего в углу с книжкой, ничего хорошего не сулящим, кажущимся беспристрастным взглядом налитых кровью темных глаз. Сандор уже знал, что кроется за этой беспристрастностью. Знал он и то, что, если уйти в другую комнату, спрятаться — будет еще хуже. За книжки он получал. Как получал и за все остальное — игрушки брата раздражали еще больше. Два раза он напоил Сандора до полной отключки почти неразбавленным спиртом. Один раз — привез ему в подарок нож и пистолет, сообщив, что забрал все это у «арабишки» вместе с руками. «В прямом смысле, братишка!» — хохотнул тогда Григор, а Сандор, мертвея, забрал подарки, морщась от отвращения и понимая, что демонстрировать его нельзя — иначе это может стать последним, что он вообще изобразит. Вместе с тем, он испытывал странное притяжение, желание пощупать сталь и снять пушку с предохранителя. После того, как они вместе «обмыли» подарок, брат, пьющий с самого самолета, что принес его из южных стран, вырубился прямо за столом, а пьяненький, поминутно сглатывающий и борющийся с подступающей тошнотой Сандор, обошел массивную фигуру Григора и дрожащей рукой поднес здоровенный блестящий нож к бритому затылку брата, к той незащищенной части бычьей шеи, что обычно находилась на такой высоте, что надо было, как минимум, подставлять стул, если не лестницу.

    Брат отличался воистину богатырским ростом. Сандор мечтал о том, что он вырастет, станет таким же высоким и однажды замочит своего опекуна и мучителя в честном поединке. Не вот так, во сне — это было слишком мерзко. И все же он замер на пару минут в нерешительности, не убирая клинка и тупо таращась на храпящего Григора. Лишь один жест, одно движение руки — и он будет свободен. Возможно, даже не пойдет в колонию. А если даже пойдет — все лучше, чем все время ждать и бояться наездов родственника. Надеяться на эти наезды. В полубреду утренних кошмаров терзаться мечтой о том, что брат вернется насовсем и изменится, — к примеру, бросит пить, возможно, женится и заберет его домой. Впрочем, эти мысли давно перестали его посещать, и Сандор, вспоминая их, не мог не презирать себя.

    В тот вечер он так и не свершил свое возмездие. Наутро брат практически выбрил его, похмельного и мающегося желудком, налысо, прокомментировав это фразой: «Настоящие воины никогда не прячут шрамы за космами, щенок. Ты — позор на мою голову!» Что шрамы были оставлены самим Григором, об этом никто не вспоминал, хотя сам братец, похоже, чуть ли не гордился этим поступком. Сандор помнил его слова, брошенные после знаменательного акта воспитания "по методу Григора", когда живой еще тогда отец вызвал скорую. «Теперь ты будешь знать, что воровать нехорошо. И трогать чужое тоже. Те, кто играют с огнем, рано или поздно обожгутся, братишка, запомни!»

    Он запомнил. Валяясь в больнице с мордой, замотанной пропитанными какой-то гадостью бинтами, он, в редкие моменты приходящий в сознание (ожог воспалился, и Сандора старательно, неизвестно зачем, вытаскивали из небытия, накалывая антибиотиками и в промежутках между приступами тошноты заставляя есть) все время возвращался к мысли, что во всем виноват сам. Не надо было брать зажигалку брата. Нельзя было красть. О том, что серебряная Зиппо, предел мечтаний всех мальчишек квартала, скорее всего была сворована или отнята у какого-нибудь богатенького поца, Сандор не задумывался. Изящная дорогая вещица теперь принадлежала Григору — а тот в свои четырнадцать никому не давал спуска, даже взрослым парням. Его вещи — всегда классные и какие-то особенно притягательные: куртка с заклепками, яркие новомодные кепки, армейский ремень, выменянный у какого-то моряка на пристани — все это мучительно притягивало Сандора. Но особенно его манила зажигалка.

    Григор, как правило, носил ее с собой — он уже покуривал, особенно в каникулы. А тут она осталась на кухонном столе. Сандор увидел и не поверил своему счастью. Григор был у какого-то приятеля и не должен был вернуться до вечера. Теоретически. Хватило бы времени взять Зиппо и показать ее приятелям: вечно сопливому, порой жующему козявки Джанни и, особенно, богатенькому Даниэле, что вечно задирался и дразнил Сандора за то, что тот донашивает тряпки за братом. Вот он увидит, какие вещи доверяет ему старшой, как вообще здорово иметь вот такого крутого брата!

    Сандор сам не помнил, как стянул со стола вещицу. Отец был в таверне: дегустировал молодое вино и наверняка жаловался всем, кому не лень было слушать старого забулдыгу, на тяжелую ношу в лице двух отпрысков, которую ему приходится на себе волочь. Дома никого не было. Он зазвал болтающихся без дела приятелей в собственный двор — день был воскресный, и деваться было некуда. Друзья оценили вещь, сплёвывая в сторону и завистливо скашивая глаза. Даниэле сквозь зубы процедил: «Да она, небось, не работает! Кто бы такому сопляку дал Зиппу!» Сандор щелкнул кнопкой перед носом обомлевшего Дани и сам уставился на ровно горящее пламя, завороженный красотой огонька и не менее очевидной красотой источника этого света. И это сокровище было его — пусть на время, но все же. Трое пацанов некоторое время смотрели на чудо-зажигалку, потом Джанни метнулся домой с криком: «У меня есть каштаны, народ! Разожжем жаровню и пожарим! Во будет номер!» Он все время говорил про этот номер, раздражая этим всех вокруг.

    На этот раз, впрочем, Сандор был с ним согласен. Он выдвинул на середину двора большую трехногую круглую жаровню, положил туда полено из-под лестницы и подбросил сверху и с боков мелких веточек. Ржавая сковорода для каштанов была в чулане: он как раз собирался за ней пойти, как почувствовал, что кто-то сцапал его за ухо. Сандор было подумал, что это Даниэле решил пошутить, и было уже развернулся с намерением дать приятелю «леща», как вдруг почувствовал запах дешевых сигарет и обомлел. Это был Григор, и он вернулся раньше времени, застав его в самый разгар преступления. Сандор не стал пищать, терпел, сжав зубы. Если кричать, будет больнее — это тоже был урок, усвоенный им из нежного общения с братом. Григор задумчиво развернул младшего Клигана к себе лицом и молча взирал на него с минуту, переводя взгляд с лица братишки на грязную руку, в которой была зажата злосчастная зажигалка. Потом его физиономию озарила крайне недобрая усмешка. Он отпустил Сандора и взглянул на мешочек с каштанами, брошенный возле жаровни, который таки успел притащить Джанни (обоих приятелей и след простыл — Григора они боялись, как огня).

    — Значит, ты затеял кастаньяту, братец? Ну, ко времени, ко времени. Сейчас мы позабавимся. Неси сюда сковороду — ты же за ней шел?

    — Д-д-да...

    — Вот и иди. Папаня еще не скоро придет. Вот и ужин будет, кстати. Каштаны сытные и полезные — так говорят, — Григор сплюнул сквозь зубы на отцовскую грядку с базиликом. — Дуй за сковородой. А я займусь растопкой.

    Сандор, не помня себя от ужаса, поплелся в дом. Ему казалось странным, что он так легко отделался. Григор никогда ничего не прощал. Тем более, отца дома не было. Он уже приготовился быть битым (сильно битым). Григор знал, куда лупить, чтобы не оставалось следов — чтобы не кудахтали тетки во дворе и не нудила учительница.

    Они ходили в разные школы: Григор уже заканчивал среднюю, тогда как Сандор был в предпоследнем классе младшей, но его маэстра жила в их квартале и хорошо знала семейство Клиганов, поэтому всегда безошибочно определяла, как именно Сандор «ударился об стол», тем более, в свое время и сам Григор посещал ту же младшую школу.

    Но сейчас не казалось, что готовится взбучка — это было что-то другое. На ватных ногах Сандор, задницей чувствуя беду, притащился обратно с гигантской сковородой с оплавленной ручкой. В жаровне уже весело потрескивал огонь. Как Григор разжег его — ведь зажигалка все еще была в руке у Сандора? «Не дышит же он пламенем, как дракон в сказках?» — мелькнула у него идиотская мысль. А Григор стоял и подбрасывал на ладони один из высыпанных на деревянный уличный стол каштанов: тот по форме напоминал сердечко. Это коричневое гладкое «сердце» потом часто приходило к Сандору в худших его кошмарах, впиваясь в плоть и прожигая до кости. Брат молча забрал у него сковороду и водрузил ее на подставку над огнем. Потом вкрадчиво прошипел:

    — Ты знаешь, дружок, что воровать нельзя?

    — З-з-знаю, я только взял на время, я бы вернул…

    — Ты взял на время вещь, которую я забыл — взял без спроса. Значит, украл. Мою вещь?

    — П-п-п-прости, Григор, я больше не…

    — Ты больше не будешь, я знаю. Откуда я это знаю? Потому что ты ссыкун и мямля. Ты боишься — но недостаточно. Мне придется тебя наказать, братец… Так, чтобы ты запомнил. Навсегда.

    — Григор, пожалуйста… Хочешь, я за тебя буду убирать двор, а? Ну, домашнюю работу сделаю.

    — «Григор, пожалуйста», — передразнил его писклявым голосом ехидно улыбающийся брат.— Тошно смотреть на тебя, какой ты ссыкун. Ты же мужчина: сделал — отвечай. Так поступают мужики, знаешь?

    — Знаю. — Сандор уставился в землю, на носки собственных пыльных кроссовок. Он уже понял, что тумаками дело не обойдется. Григор придумал что-то каверзное — и ему придется подчиниться. В конце концов, он сам нарвался.

    — Хорошо. Хорошо, что знаешь. Мы поступим вот как. Слыхал, как раньше наказывали воришек вроде тебя? Ставили клеймо. Выбери сам, куда, — Григор хохотнул. — Я не фашист тебе какой. Тут у нас демократия. Хочешь — прижгу тебе брюхо. Или руку. Или еще чего. Хотя я выбрал бы лицо, на твоем месте. Прикинь — клевый шрам на моське. Такого у твоих сопляков не будет никогда. Это типа круто! Вообще — шрамы украшают мужчину. Но ты не мужчина у нас. Ты же ссыкун, я забыл. Умеешь только зажигалки тырить со столов исподтишка. Бережешь, небось, свою смазливую мордашку, прям как баба!

    — Хорошо. Я согласен. Пусть будет на лице… — боязливо сказал Сандор. — А это очень больно?

    — А фиг его знает. Ты же провинился — так что больно должно быть, — назидательно сказал брат. — Ну, мы с пацанами, вот, держали руки над костром– на спор. Херня вопрос. Поссали потом на ладонь и все.

    — Ну тогда ладно. А как ты это сделаешь?

    — Как мы это сделаем, ты хочешь сказать? — изогнул черную бровь Григор.

    — Ну да. Как мы…

    — А вот как. Приложишься лицом к этой вот сковороде. Она уже, небось, разогрелась.

    — Но там же огонь…

    — Да какой это огонь? — пожал плечами брат — Так, угольки одни. Дрейфишь? Девка.

    — Вот и нет, ничего я не девка.

    — Тогда вперед. Отвечай за свои делишки, братец. Привыкай. Так оно во взрослой жизни. Больно будет пропорционально.

    — Пропорционально? — пролепетал Сандор.

    — Ага. Пропорционально твоей вине. Давай. Пока костер не догорел, и батя не пришел.

    — Я не дотянусь.

    — Блин, ты такой мелкий! В семь лет я был выше тебя, — презрительно фыркнул Григор. — Что тебя, на ручках подержать? Встань на тот ящик.

    — Мне девять. Хорошо.

    Ничего не чувствующими руками Сандор подтащил старый ящик к жаровне и неуклюже взгромоздился на него. Огня под подставкой было не то чтобы очень много, но вполне достаточно — это были совсем не угольки, как заявил Григор. Но он же мужчина. И он должен уметь терпеть. И отвечать за свои поступки. Он осторожно приблизил щеку к раскаленной сковороде. Лицо опалил жар. Еще сантиметр, еще один. Запахло палеными волосами.

    — Ох, ну ты же трус, мать моя! Ты уверен, что тебе девять а не пять? Постой, я тебе помогу!

    И тут в его плоть словно впились сотни шершней — это было не просто больно, это было невыносимо. Сандор завизжал, как щенок, на которого наступили, а брат от этого, казалось, озверел еще больше и прижал его к пылающему металлу еще крепче, приговаривая: «Терпи, сучонок, будешь знать, как воровать. Теперь точно зарубишь себе на носу, что есть мое — а есть твое. У брата не крадут, паршивый ты кусок дерьма! Я тебя ращу, а ты вот как? Ну, теперь ты будешь знать. Глянешь на себя — и вспомнишь урок!»

    Потом ящик под ногами извивающегося от боли Сандора треснул, и он — он точно не помнил, как — упал головой прямо в жаровню, на горящее полено, и отключился. Пришел он в себя на траве, когда отец, который в какой-то момент вернулся домой, облил его водой из стоящей на дворе бочки и трясущимися руками тыкал клавиши на беспроводной трубке телефона, звоня в скорую. Григор стоял у забора, бледный, но со знакомым бесстрастным выражением лица. Увидев, что брат очнулся, он скорчил ему рожу, подмигивая. Сандор замычал и отвел взгляд.

    После началась какая-то суета, приехала скорая, и его увезли в больницу. Отец что-то лепетал, объясняя, что сын, по-видимому, играл с огнем, полез в жаровню и потерял равновесие. Григор, слушая все это, лишь пожимал широченными плечами, затянутыми в слишком тесную клетчатую рубаху — не знаю, мол, я только что подошел. Но когда Сандора уже положили на каталку, а отец ушел вместе с медиком в дом за какими-то бумагами, Григор подошел к нему, валяющемуся в полузабытьи на неудобной лежанке скорой, и шепнул те самые слова: «Теперь ты будешь знать, что воровать нехорошо. И трогать чужое тоже. Те, кто играют с огнем, рано или поздно обожгутся, братишка, запомни!» И прижал к искривленному мерзкой усмешкой рту заросший на фаланге черными волосками палец. Что это означало, Сандор понял сразу. И он молчал — и про то, что произошло, и про причину случившегося.

    Зажигалки Сандор больше не видел: куда задевал ее брат, он не знал, да и знать не хотел. Огонь его больше не забавлял. И чужое он больше не трогал. По крайней мере, вещи Григора. Потому что красть нехорошо. Он помнил свой урок. А если забывал — у него всегда был знак. Клеймо, которое уже не смоешь. Про то, что шрамы украшают мужчину, его приятели, похоже, не знали — поэтому, когда через месяц Сандор вернулся из больницы, оказалось, что друзей у него не осталось: ни в школе, ни во дворе. Может быть, потому что люди, как и раньше, не склонны доверять воришкам с отметиной прошлого преступления на лице. Так было до сих пор, пока мир не сошел с ума, и все предыдущие правила не перестали иметь смысл.

    По крайней мере, двое, что тащили мешки, явно не ведали о том, что воровать нельзя. Вид у них был, с одной стороны, крайне неблагонадежный, а с другой — слишком спокойный, чтобы заподозрить их в чем-то дурном. Так ведут себя люди, уверенные в своей правоте. Сандор вспомнил, что и Григор тоже всегда держал себя именно так. «Не шаришь, братец — блефуй.»

    Блефовали ли эти добытчики? Сандор, с одной стороны, не очень хотел это выяснять, с другой, — он так долго уже не видел людей — живых людей — что предпочёл все же не смываться сразу. Бояться он не очень боялся — хоть и не дотягивал ростом до брата, но вырос вполне крепким и обычно смотрел на большинство мужчин вокруг сверху вниз.

    Лысый мешочник посмотрел на него долгим оценивающим взглядом и махнул рукой, словно приветствуя.

    — Привет, милок! Вот не думали, что здесь есть кто-то еще живой. Ты не болен?

    — Почем мне знать? Сегодня вроде помирать не собираюсь.

    — Жаль, — неожиданным басом пробурчал молодой. — Нам бы пригодилась свежатина.

    — Что? — спросил в недоумении Сандор, обращаясь к ухмыляющемуся блондину.

    — Заткнись, олух, — беззлобно бросил пожилой своему спутнику. — Не парься, парень. У нас свой метод. Мы нашли лекарство от болезни. Вот мой друг и спешит поделиться с первым встречным. Мы немного встречали выживших: по сути, ты первый — за много дней. Так что, если хочешь — присоединяйся к нам.

    Слово «присоединяйся» прозвучало как-то странно, если не сказать зловеще. К прогулке? К действу? — хотя непохоже было, что этим двоим была нужна помощь.

    — Присоединиться к чему? — все же нехотя поинтересовался Сандор, сам того не желая. — И что у вас в мешках? Запасы? Тут есть, чем поживиться в каком-то магазине?

    Он уже было собирался сообщить мужчинам, что красть нехорошо, как вдруг младший сказал такое, от чего Сандору стало на самом деле нехорошо.

    — А тут всегда есть, чем поживиться. Если знаешь нужный рецепт.

    — Рецепт?

    — Видишь ли, теперь мы точно знаем — мы же живы — что, если… ммм… отправить болезнь внутрь, она тебя не тронет.

    — Чего? — как идиот спросил Сандор, уже догадываясь, каков будет ответ.

    — Да ничего, — хихикнул младший. — Мяско дозревает. Мы поглощаем болезнь — и она отступает. Как по волшебству.

    — То есть, вы едите мертвечину. Это ваш рецепт? Я правильно понял?

    — А чего ж тут плохого? Они все равно уже сдохли, эти нечестивцы. А мы за счёт этой незначительной жертвы — мертвым все равно, парень, — живы. И не заболеваем.

    Сандор сплюнул и отвернулся. Зря он не ушел сразу, не вступая с этими типами в разговор. Новый мир был заселен безумцами — как он и предполагал. Нормальные просто не выжили. Кроме нее.

    — Эй, ты куда? — завопил младший людоед. — Теперь ты так просто не уйдешь! Или ты с нами — или пойдешь на корм.

    — Тебе, что ли? Дотянись сперва, — бросил в сторону беснующегося блондина Сандор, направляясь прочь.

    — Ты нарвался, паскуда! Никуда не пойдешь!

    — Вот еще. Пойду, куда шел. И вам советую. И чтобы я вас тут больше не видел…

    Сандор еще раз оглянулся на двоих каннибалов. Старший, поняв, что связываться не стоит и оценив размеры противника, покачал плешивой брыластой башкой и молча потащил свою ношу к башне в переулок, а вот младший, похоже, успокаиваться не желал. Он бросился в сторону Сандора, словно одичалая, больная бешенством лисица. Сандор замер и несильно оттолкнул тощего прочь. Тот отлетел на самый край площади и почти упал в канал, вовремя присев и опершись на руки, чтобы не слететь в воду. С недоумением глянул на собственные разодранные о камень ладони, слизнул с большого пальца кровь и уставился на Сандора с видом обиженного ребенка. Тот пожал плечами и побрел в сторону моста. Больше он этой дорогой не пойдет. А если пойдет, то запасется чем-нибудь для более эффективного успокоения. Бешеных зверей надо отстреливать — а то как бы не заразили других. Они могли даже добраться до нее.

    Он почти поднялся на мостик, как вдруг споткнулся от толчка в спину. Блондин решил взять реванш. Сандор вытер разбитую о ступень губу и развернулся. Тощий стоял перед ним на нижней ступени, тяжело дыша. Один удар уложил его в нокдаун. Его спутник уже скрылся за поворотом, видимо, опасаясь, что очередь дойдет и до него.

    Сандор не стал добивать вырубившегося ублюдка — хотя потом пожалел об этом. За себя он не опасался — да и жизнью особо не дорожил. Но была она — и ее старая мегера, цербером сидящая в наглухо закрытом монастыре. Кто знает, что придет в голову этим кретинам-первооткрывателям чудодейственных средств. По уму, надо было бы вернуться к башне Контарини и зачистить гадючье гнездо. Но для этого Сандору нужно было раздобыть себе оружие, а места, где торговали чем-то более серьезным, чем перочинные ножики с изображением гондол на рукоятках, которые можно было найти в любом табачном магазине, он пока не обнаружил. Так что он решил для себя, что будет посматривать по сторонам на предмет слежки — непохоже, что у тех двух были какие-то особые навыки по части осторожности или умения беззвучно двигаться.

    В Венеции всегда слышен любой звук, даже самая тихая поступь. Чем гуще была тишина, тем более гулко разносились одинокие шаги.

    До станции его никто не преследовал, равно и после, когда он, оттащив свой улов в бывшую обитель иезуитов, наскоро поев и накормив оголодавшего и дико недовольствующего на эту тему Марцио — вот уж кто не падальщик — вышел на набережную, откуда в легком закатном тумане открывался вид на Сан Микеле.

    Возможно, стоило переехать на остров. Хоть на это гигантское кладбище. Все лучше, чем ожидать удара в спину от озверевших людоедов, которые тебя и оприходуют потом. Ах да, они едят только умерших от болезни. Не стоило проверять это предположение — дьявол их знает. Но лучше все же было покинуть этот мертвый город.

    На тему того, как это лучше провернуть, Сандор и размышлял по дороге к площади Академии. Причиной его задержки в этом проклятом богами и демонами месте была она: упрямо и по-детски цепляющаяся за обрывки прошлой, навеки ушедшей в небытие жизни. Надо было валить и тащить за собой ее. Сандор был даже готов забрать с собой старое выжившее из ума пугало: ее монашку-надсмотрщицу, но сомневался, что эта черная ворона покинет свою драгоценную обитель.

    Значит, надо было ждать. Пока она его не гонит — он повременит. Лишь бы не слишком надолго затянулось. Он-то может ждать ее вечно — но кто знает, сколько в городе еще таких безумцев, как те двое? И когда неосторожная девчонка забудет в очередной раз закрыть ставни, кто-то — не только он — может ее заметить.

    Сандор вздохнул и потащился вперед во тьму. Домой идти не хотелось, но и другой цели особо в голову не приходило. Если идти к монастырю, где его верно ждал Марцио, не надо было переходить мост и топать ровно в противоположную сторону. Не беда — он всегда может догулять до Риальто и пересечь Каналь Гранде там. Заодно глянет, что делается в этой зоне.

    Мертвый это город или нет — его надо было контролировать и изучать. Пока в этом городе в своей девичьей келье спит рыжая любительница слезливых романов — нелепая чудо-птица, неизвестно зачем слетевшая со средневековых гобеленов на его беду — или радость, он должен ее стеречь. Не ей — так себе самому. Кто-то ведь должен. Возможно, в том, что выжили они оба, есть какой-то высший смысл. Увезти силой он ее не мог: красть — нехорошо, он помнил урок старшего брата. Так что ему оставалось только ждать и смотреть. За ней — и на нее.
     
  6. Filis

    Filis Наёмник

    Пока очень нравится эта история - даже больше "Моря", уж очень сеттинг оригинальный, а Санса зато более вканонная (по крайней мере, пока создается такое впечатление). Сандор тоже интересный - любопытно его увидеть более молодым, менее ожесточенным, циничным. Как и в прошлом фике, здесь есть самое главное - трепет настоящего чувства, умение передать его в словах и ситуациях. Пронимает :) Ну, и я большой любитель отражений, зеркал и стилизаций, так что это прямо как для меня написано. Будучи избалованной стремительными апдейтами прошлой истории, каждые несколько часов маниакально перезагружаю Фикбук. А теперь и здесь буду :smirk:
     
  7. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Спасибо, что читаете! Сеттинг отчасти и подтолкнул. Иметь такой опыт в загашнике и не использовать: кощунство. :writing: И да, отражения, переплетения, из одного в другое, срастаются, расходятся. Сандор моложе, а Санса ближе к канону, да, задумка такова. Что из этого выйдет - ну вот не знаю. Темпы пока помедленнее - день пишу, три прихожу в себя)))Zzz :DЗато от моря отлипаю постепенно. Уже надо.:facepalm:
     
    Морской анемон, fiolent, Akara и ещё 1-му нравится это.
  8. Maellon

    Maellon Оруженосец

    День второй. Медитация над могилами

    Пятница настала быстрее, чем Сансе хотелось. Сестра Габриэла разбудила ее в начале седьмого. Солнце уже встало и лениво потягивалось, выпростав сливочно-желтые, застенчивые еще лучи из-за изгиба канала, стремящегося к морю. Дома казались особенно четко обрисованными в нерешительном золотистом свете, подчеркивающем синие холодные тени, прячущиеся по углам и балконам, и были похожи на те игрушки, которыми торгуют в дорогих магазинчиках возле Сан Марко: миниатюрными башенками, церковками и дворцами, вылепленные с пугающей точностью и раскрашенные в мельчайших подробностях, и при этом отлично умещающиеся на ладони. «Торговали». — сказала себе Санса, со вздохом открывая ставни и окуная лицо во влажный, пахнущий глициниями и солью утренний воздух. Ей всегда хотелось заиметь крошечный мост Академии. Теперь, наверное, можно просто пойти и взять. Но это было бы все равно нечестно. «Просто беру взаймы. Только самое необходимое». — вспомнилось ей. Она с досадой отвернулась и побрела одеваться. День, вероятно, будет жарким — как и вчера.

    Санса уныло влезла в шорты, напялила первую попавшуюся майку. Ощущение, что душа просит не того, не покидало. Она не хотела этой повседневной одежды.

    Облачиться в длинное легкое платье, тенью соскользнуть с широких парадных ступеней, задеть рукой деревянные, изъеденные жучками-древоточцами барельефы, которые веками взирают на спускающихся с широкой лестницы палаццо Каваллини – они наверняка переживут тех, кто тут остался — если только от всего этого происходящего бреда не вспыхнет где-нибудь пожар, что сгубит всю красоту застывшей ажуром венецианских дворцов морской пены Адриатики. Раскрыть стеклянные двери, пусть с нажимом, пусть не одной рукой, а двумя, но помня о том, что девушка и не должна быть сильна — ее сила в слабости. Пройти во двор, непривычная для Венеции широта и тенистость которого уже не поразят туристов — теперь в качестве гостей тут остались только чайки, да и те скоро станут полноценными хозяевами, тогда как человечество: туристы, старожилы, попрошайки, путаны — отойдут в мир легенд. Пройтись под олеандрами, стуча каблучками по булыжной неровной кладке (у прекрасных дев всегда должны быть каблучки: звонкие, задорно и дерзко отбивающие чечетку торопливых шагов навстречу таинственной судьбе), сесть на краешек мраморного колодца, изящно расправив складки платья, открыть пыльный том на заветной странице и читать, читать, не останавливаясь, забывая про время, отрываясь от реальности, от смерти, от разложения, от одиночества, главное — от него.

    Это пугало Сансу больше всего на свете. Остаться в этой зловещей тишине с собой наедине. Пока она тут, страшиться было нечего. Пока можно пойти в пахнущую книжным клеем и мастикой для дерева библиотеку, она одна не останется. Когда Санса читала, она словно исчезала из этого мира, переносилась на страницы той самой книги. А той самой была любая, что подворачивалась под руку. Теперь, впрочем, Санса изменила мнение: она нашла свою идеальную сказку. Безымянная история о деве и рыцаре, скитающихся по средневековой Италии в попытке перегнать чуму, заворожила ее: она словно была написана о ней самой. Вчера ей хотелось прочесть все за один раз, но Санса заставила себя заложить страницу сухой розой и закрыть книгу после первой главы. Кто знает, что будет дальше. Ей нужен был стимул, чтобы проснуться с утра. Иначе она перестанет верить в то, что это возможно, и тогда уж точно умрет.

    Санса тоскливо покосилась на аккуратно застеленную постель. Книга была предусмотрительно впихнута в чемодан под кроватью еще с вечера. Сестра Габриэла могла прийти в любой момент, а шутить она не станет. Полезет выяснять, что именно читает Санса, и отберет книгу, если посчитает ее неподходящей для юной синьорины, отпрыска достойного семейства. А потом уж только Всевышний знает, куда она может запрятать злополучный фолиант: так уже было с Декамероном — Санса взялась его читать полгода назад, а сестра Габриэла обнаружила ее на подоконнике в приемной в воскресный вечер, когда делать было нечего, а подруги все разошлись по гостям и родственникам. На улице завывал ветер, разгоняя липкий декабрьский туман, и Сансе было очень приятно сидеть с чашкой маккиато на большой подушке, похищенной с дивана в холле, закутавшись в связанный мамой плед, и читать про флорентийских юношей и барышень, хихикая над скабрезностями и представляя, как были одеты прекрасные отшельницы и как, наверное, весело было быть «королевой» дня и распоряжаться темами и разговорами. А потом сестра Габриэла черным вороном нависла над ней и забрала книгу со словами: «Негоже читать такую срамоту в День Господа». И все.

    Больше Санса книжки не видела, а теперь, вот на тебе, обнаруживается, что монахиня сама ее читает. И не заморачивается. Спрашивать себя — или ее — о том, что могло так в корне изменить мнение упрямой южанки, было бесполезно. И так понятно. Это все эпидемия. В такие моменты у людей вылезают на поверхность настоящие чувства, скрытые пристрастия, желания отведать непознанного, догнать ушедшее. Сестре Габриэле есть о чем вспомнить. А Сансе есть о чем помечтать.
    Ее размышления прервал нетерпеливый стук в дверь.

    — Ты там опять заснула, девочка? Я сварила кофе. Выходи. У нас есть дела сегодня. Когда надо работать — не дело предаваться праздности и прятаться от обязанностей….

    — Я уже иду, сестра… Одну минуту.

    Санса была готова поклясться, что сестра Габриэла встала с пару часов назад, еще затемно, и теперь стоит под дверью, как всегда, аккуратная — образцом идеальной служительницы Церкви: ни одна прядь не выбивается из-под синего плата, смуглое лицо чисто и сосредоточенно, взгляд, как обычно, направлен внутрь себя — отражает веру в будущее и в Бога, призывает идти по стопам праведных: трудом, молитвой и воздержанием. А она, Санса, забыла причесаться, и рыжая коса, свалявшаяся со вчерашнего вечера, выглядит как хвост проеденного молью чучела лисы, что стоит, навечно сосланное в угол, на шкафу в кабинете биологии, запертое между китайской вазой, расписанной рыбками кои, и треснувшей пыльной стеклянной колбой. Санса наскоро, неловко, дергая запутанные пряди, расплела косу и самым прозаическим образом пропустила волосы меж пальцев — «причесалась пятерней». Так часто делала сестрица Арья — по большей части ей, Сансе, назло. Стук в дверь повторился.

    — Ну что? Святое небо, девочка, я разбудила тебя полчаса назад. У тебя было время и помолиться, и одеться. Постой, ты там не читаешь, часом?

    — Нет, нет. Я уже все. Простите, сестра Габриэла. Вы же знаете — я рассеянна.

    Коса наконец была заплетена и перехвачена черной резинкой. Санса влезла в шлепки и открыла дверь. Так и есть. Безукоризненный облик монахини вогнал ее в краску. Сансе и в самом деле было стыдно. Если бы она не читала допоздна, то могла бы встать и сама. А сестре Габриэле работы хватает, чтобы еще служить будильником ленивым девицам. Из коридора тянуло божественным ароматом свежезаваренного кофе. Санса сглотнула.

    — Иди в трапезную, поешь. Там рогалик и кофе. И спускайся вниз. Сегодня мне нужна твоя помощь в саду.

    — А вы, сестра?

    — Я уже закончила с завтраком, девочка, спасибо. Жду тебя в саду.

    Сестра Габриэла решительно повернулась — Санса заметила, что обута монашка в розовые с бирюзовыми полосками веселенькие кроссовки — и, мягко ступая по каменному полу, прошла к лестнице. Санса, шаркая шлепками — сил, несмотря на ранее утро, не было совсем — потащилась в противоположную сторону, на запах кофе.

    Бодрящий напиток — ну, не богов, но уж как минимум ангелов (или дьявольское зелье, как называла его покойная сестра Аньезе, которая кофе не одобряла и пила исключительно воду или ромашку с мятой) — ждал своего часа в закопчённом кофейнике возле тёплого еще очага. Там же, над тлеющими углями, на подставке стояла небольшая медная миска, накрытая влажным полотенцем. Рогалик. Простой, без начинки, но благоухающий так, что Санса тут же с щемящей ностальгией вспомнила свое детство и мамину выпечку. Рогалики, булочки с изюмом, слойки с яблоками…

    Она открыла банку с ежевичным джемом и щедро намазала рогалик, предварительно сдобренный сливочным маслом. Он был, верно, из покупных, и сестра Габриэла его просто разогрела, но есть хотелось слишком сильно: тут не до изысков. Санса, наверное, обошлась бы и хлебными палочками, коротые обычно оставляют на столе в ресторане или пиццерии, чтобы было чем занять клиентов, пока повар или пиццайоло священнодействует над заказом. Пока же она торопливо дожевала булочку, наскоро плеснула себе подогретого молока в кофе, наболтав самый банальный кафелатте, и, допивая, как ни странно, еще горячий, почти обжигающий напиток (все же средневековые технологии не были уж столь отсталыми), поспешила вниз, в парк, где ее ждала сестра Габриэла.

    Монахиня черной унылой тенью склонилась над одной из могил под розовым олеандром. Там покоилась одна из монахинь, что недавно вернулась из поездки в Африку — Санса не помнила ее имени, да и, по совести сказать, вообще не была уверена, что знала ее. В монастырской общине Пресвятого Сердца было много обитательниц. До болезни.

    Санса вспомнила, как пару недель назад на мост Академии среди бела дня пришел какой-то безумец. Он долго кричал, что суки-монашки привезли от черномазых скверную болезнь и заразили ей весь город, что надо растащить все это гадючье гнездо и сжечь мерзавок на площади святого Марка. Кричал до хрипоты, пока не начал кашлять, но никто его не останавливал. Санса сидела в своей комнате с томиком латинских афоризмов и не могла заставить себя сконцентрироваться на емких сухих фразах. Все слушала, слушала, как, срываясь на фальцет, вопит сумасшедший и дивилась, почему мать-настоятельница это не прекратит. Только когда обличитель убрался, и наконец воцарилась долгожданная, сладкая, как вода на пересохших губах, тишина, ей пришло в голову, что реально остановить психа никто не мог, разве что ссадить метким выстрелом из окна — если еще у них была винтовка. И вполне вероятно, такие выступления повторятся. В конце концов, эта версия имела право на существование — как и тысячи других. Вот только не хотелось, чтобы кто-то пострадал. Впрочем, вирус расползся с такой скоростью, что обличить их просто не успели.

    Все отошли в мир иной — и монахини, и грешники, и аристократы, и попрошайки. Даже извечный цыганообразный нищий, что сидел у входа в галерею Академии и вечно тянул на расстроенном аккордеоне то «Голубку», то «Санта Лючию» — и тот пропал. Городом правила тишина — и эта тишина настораживала и пугала Сансу еще больше, чем крики безумцев. Потому что в тишине было почти слышно, как идет время. Как оно шаркает по каменным мостам, сталкивая в темную воду небытия остатки населения Венеции. Как шурует граблями по мостовым, утаскивая за собой в неизвестность замученных страхом сна людей, которых все же сморила дрема. Как тихо плещет оно, отталкиваясь шестом от грязного дна канала, скользит на длинной черной гондоле вдоль притихших домов — улыбаясь и выглядывая, кому еще не спится, кто еще жив.

    Санса подошла ближе и заметила вокруг сестры Габриэлы кучу небольших островков земли с торчащими из них цветами: вьющимися розами, каланхоэ, мимозами, что давно уже отцвели, геранью, каллами и многими другими. Откуда она все это взяла?

    — А, вот и ты! Позавтракала? У нас много работы.

    Сестра Габриэла деловито выкопала ямку возле простого куска дерева, на котором черным маркером было выведено имя, что умершая носила после пострига: сестра Ивана, монахиня ордена Пресвятого Сердца — и более мелким, что носила в миру: Вивиана Скьявон, вдова Пьеро, мать Гайане и Лизы. Родилась в Местре в 1958, умерла в Венеции в мае 2010. В изголовье могилы лег желтоватыми корнями пучок розового каланхоэ. Сестра Габриэла засыпала ямку жирной черной землей, прихлопала место посадки руками и медленно перекрестилась, шепча себе под нос молитву. Потом обернулась к безмолвствующей Сансе, что присела на четвереньки рядом.

    — Чего ты ждешь? Надо успеть до жары, а то цветы завянут. И надо будет полить то, что мы высадим. Бог не сделает за нас нашу работу. Выбирай себе цветы… и могилы…

    Санса вздохнула и посмотрела на руки монахини с коротко подстриженными ногтями, под которые уже забилась грязь. Потом взглянула на свои собственные розовые ухоженные ладони.

    — Едва ли Господь создавал мир в перчатках. Чтобы отдать должное ушедшей жизни в полной мере, нам надо чувствовать плоть земли. Из праха вышли, в прах и возвратимся... Даже не думай…

    Пока Санса маленьким совком выкапывала ямки и аккуратно подсаживала в эти лунки цветы, сестра Габриэла назидательно твердила ей о прощении и искуплении грехов. Через час Санса наконец осмелилась спросить, что и зачем они делают. Сестра Габриэла бросила на нее полный сожаления взгляд и, словно сомневаясь в ее рассудке, покачала головой и промолвила:

    — Когда я сажаю цветы на могилы сестер, я словно прошу у них прощения. За эгоизм, за гордыню, за то, что мало ценила их при жизни. Я всегда мнила себя лучше, потому что прожила жизнь, о которой многие из них не имели никакого понятия. Я была женой. Была матерью. Мне даже довелось побыть любовницей. Но это все не делало меня лучше или умнее — напротив. Я не была чиста, когда пришла к Богу. Я была полна горечи и желания спрятаться. А большая часть молодых послушниц, что пришли к постригу, воистину были невестами Христа, нетронутыми, непорочными. И вот - небеса призвали их к себе, между тем как я мучаюсь в этом аду. Ничего не бывает просто так, девочка. Все закономерно. Это мой крест. Но я знаю наверное, что умру — не сегодня, так завтра. Так же, как знаю, что ты — выживешь. И это хорошо и правильно.

    Санса начала было спорить, но умолкла, поняв, как нелепо это звучит. Все они умрут. Тому служило доказательством немыслимо большое количество могил, вместившихся в маленький венецианский сад. Чего уж тут гадать.

    Они закончили с цветами, украсив напоследок лиловыми и белыми каллами то место, где спала теперь мать-настоятельница. К тому времени руки Сансы были покрыты темной коркой засохшей земли, а два ногтя были безнадежно сломаны. По приказанию сестры Габриэлы она натаскала воды из слабо текущего садового крана на улице и, оглядываясь на монахиню, попыталась было отмыть ладони. Холодная струйка лишь дубила кожу, делая зудящие от непривычной работы пальцы еще более негнущимися, а про грязь под ногтями можно было смело забыть — видимо, она застыла там навечно. Когда цветы были напоены, сестра Габриэла прочла короткую благодарственную молитву и поднялась с колен. Не оглядываясь на Сансу, монашка, легко ступая по утоптанной, местами потрескавшейся земле парка, пошла через двор, мимо закрытого колодца в правое крыло здания, к черному ходу, ведущему в кухню. Сансе она дала знак пройти в свою комнату. Та уже было развернулась, чтобы пойти к парадному, как вдруг монахиня бросила ей в спину:

    — Когда я уйду, не хорони меня. Не стоит. Тебе нужно будет покинуть монастырь. Эти стены ненадежны — особенно для тебя в одиночестве, — Санса резко обернулась и в непонимании уставилась на нее. — Найди своего кавалера, — монахиня улыбнулась, устало, но с долей лукавства, — соберите немного вещей: еды, воды, лекарств и уходите из города. Эта земля больше не принадлежит живым. Все, что здесь осталось, — гнилая вода, пустые стены и безумие. Вам тут не место. Уж как передвигаться — решите сами. Но я бы избегала лагуны на вашем месте. Этот твой мальчик, тот, что с ожогом, — не отпирайся, пожалуйста, — он, кажется, ничего. Одна ты не выживешь. Да и ему тоже смысла идти вперед не достает. Так что, с Богом. Если вы оба выжили — то это не случайно. Не надо профукивать шансы, что дает Всевышний, это большой грех.

    — Но сестра…

    — Не спорь. Понимаю, тебе надо, чтобы последнее слово было за тобой, но сейчас не время для этих игр, девочка. Просто сделай, как я говорю. И вот еще что, — монахиня бросила на недовольную Сансу еще один пронизывающий до костей, до нервно сжавшихся невидимых оболочек души взгляд, — если пара перед Господом клянется в верности, берет в свидетели небо и землю — это то же, что дать обет перед священником. Так делали наши предки, боюсь, и вам теперь придется следовать этой древней традиции. Так что помни — греха в этом нет. Надо просто верить в то, что ты делаешь, и знать: что то, что вас связывает — истинно. И не тащи с собой в путь слишком много книг. Все.

    Санса понурилась и побрела ко входу. Не хочет она давать никаких клятв. Ни перед богом, ни перед священником. Дойдя до ступеней, она услышала, как позади хлопнула дверь черного хода. Уехать, может быть, и надо — тем более, в Падуе ее ждала Арья. Если уже не дала деру первой и теперь где-нибудь не мотается. С нее станется. Но вот про Венецию Санса не поняла. Сестра Габриэла говорила про мертвый город с такой тревогой в голосе, что Санса забеспокоилась. Что-то она не договаривает. И она, и Сандор. Вот узнать бы, что! А может, и не надо…

    Санса кое-как добралась до своей комнаты и взглянула на часы. Половина первого. Она поплелась в душ, вымылась, переоделась в первое попавшееся платье и спустилась в трапезную, откуда ее уже звала сестра Габриэла. Есть хотелось жутко, но еще больше клонило в сон. С трудом проглатывая жесткую, пересохшую на углях покупную — откуда она у них?— лазанью со шпинатом и творогом — день-то был постный — Санса, борясь с дремотой, спросила у сидящей от нее наискосок сестры Габриэлы, откуда та добыла цветы для посадок. Та без улыбки, глядя в собственную тарелку, сообщила:

    — Взяла в цветочной лавке на площади святой Маргериты. Там… никого не осталось. Цветы вянут и умирают. Как все вокруг. Вот я и подумала — не будет большого греха, если я их заберу и посажу…

    Санса с удивлением — даже глаза перестали слипаться — воззрилась на монахиню. Это стыд — то, что она услышала в сухих отрывистых фразах, брошенных пожилой женщиной?

    Та, видимо, заметила выражение лица единственной оставшейся пансионерки и, словно оправдываясь, пробормотала:

    — Не укради… То, что я сделала — не знаю, как это расценить. После прихода этой напасти все полюса словно сместились, и то, что казалось греховным, теперь выглядит иначе. А имеем ли мы право бросаться жизнями, которые нам сохранил Господь? Вот я и подумала… Что он не будет против, — Сестра Габриэла решительным жестом поднялась и забрала у Сансы пустую тарелку с прилипшими к ней следами от расплавившейся и протекшей на белый фаянс моцареллы. — Уж как есть. Что сделано, то сделано. Цветы вернулись в землю, а наши сестры обрели покой и хоть какое-то подобие достойного погребения. Иди отдохни. Вечером будем молиться. Нам есть за что попросить прощенья. Я сама тут приберу, ступай.

    У Сансы не было сил спорить. Она тяжело поднялась и почти на ощупь потащилась назад в комнату. Жара и несколько часов, проведенных в неудобной позе за непривычной работой, ее добили. Она добрела до спальни, скинула шлепки (касаться разгоряченными ступнями холодного мрамора было до неприличия приятно), не раздеваясь, рухнула на застеленную, пахнущую солнцем и чистым хлопком постель и тут же заснула.
     
    Aksinija, Малышка Мю, Anemone и ещё 1-му нравится это.
  9. Maellon

    Maellon Оруженосец


    You rush out, it’s another day
    And pass yourself along the way again
    How much longer?
    And you’re keeping up the pace you’re in
    You feel like crashing into something new
    How much longer?


    If your eyes are the gateway to your soul
    What’s broken will be whole again
    And whole is hard to shatter
    I’ll dive into your eyes
    I’m never coming out
    Not until we all dissolve into what matters


    You wanna bury secrets deep inside
    But it’s too cold a place to hide them all
    How much longer?
    So somewhere in your eyes I see
    A wall of fire moving toward me
    I’m here


    If your eyes are the gateway to your soul
    What’s broken will be whole again
    And whole is hard to shatter
    I’ll dive into your eyes
    I’m never coming out
    Not until we all dissolve into what matters


    So, come on, come on, come on
    All is forgiven
    So, come on, come on
    Come live the life you’re given


    If you go out, it’s a sunny day
    Away, away, away, away
    Come on, come on, come on
    All is forgiven
    So come on, come on
    Come live the life
    So come on, come on, come on
    All is forgiven
    So come on, come on
    Come live the life
    So, come on, come on
    Come live the life you’re given



    K’S Choice. Come live the life



    Примечание:

    Образ монаха или монастыря во сне: символизирует разочарование жизнью.

    Чаще всего такие сны подсказывают, что вам не следует замыкаться в себе и своих проблемах. В то же время, эти сны предостерегают и от излишней суетности в погоне за житейскими радостями.

    Монахиня — это вестник;

    Монах в чёрном — к несчастью или к успеху через страдания;

    Монах — это сексуальная воздержанность;

    Монах — это проблема (для мужчины);

    Монах — это духовные знания.

    Монахиня — вдовство, развод, несчастье в любви,

    Монахиня — это длительный период сексуальной воздержанности или (в связи с инверсией) пуститься в разврат (для женщины).


    Толкование снов из Сонника ХХ века



    Птица грациозная, красивая, но в снах она является символом печали, даже трагедии, которая должна свершиться в общем, чайка: вестник беды.

    Итак, если в ваших снах достаточно часто фигурирует чайка, то высшие силы предупреждают вас о надвигающихся несчастьях.
    Слышать во сне пронзительные неутихающие крики чаек — к вынужденной разлуке с домом, друзьями, любимым человеком.

    Увидеть чудовище во сне предвещает страх, тяжелую болезнь или событие, которое ужаснет вас. Если во сне чудовище не испугает вас, то вас ждут какие-то большие неприятности, которые произойдут благодаря стараниям ваших врагов.

    Толкование снов из Семейного сонника




    Увидеть во сне Ждуна — означает, что этот мир чего-то от вас хочет. Ваша задача: понять вовремя, чего…

    Толкование снов по Настасье-Змеелову



    Глава посвящается Ю.С., как оммаж вдохновителю бестиария.​
    1


    Санса брела по площади Сан Марко. Смотрела под ноги, на свои изящные лакированные «лодочки», — из тех, что так хорошо подчеркивают форму узких ступней. Вода на площади была ей по щиколотку: странно что туфли еще не начали спадать. Вроде бы сейчас лето, а наводнения в Венеции обычно начинаются не раньше ноября. «Это год аномалий». — насмешливо шепнул ей чей-то незнакомый голос. Санса оглянулась, но вокруг никого не было, кроме нескольких чаек, важно вышагивающих, высоко поднимая красный перепончатые лапы, и нагло на нее взирающих черными как вар глазами. Что-то чайки были большеваты даже для Венеции. Санса поежилась и почувствовала, как в балетки заливается вода. Она отвернулась от мерзких птиц и зашагала дальше, подобно им, высоко поднимая мёрзнущие ноги.

    Куда она шла? Собор был позади, наискось от него должны были виднеться колонны со львом Святого Марка, символом Венеции и воителем Теодором, укротившим море, крокодилом свернувшееся у его ног. Лев куда-то делся. На выглядывающем из-за колокольни белом столбе сидел большой гриф, расправляющий крылья, непрерывно вертящийся и вытягивающий лысую шею. Колонна с Теодором — любимым святым Венеции — видоизменилась. На постаменте, рядом с переступающим с лапы на лапу грифом, стояла статуя женщины с распущенными волосами, глядящей, как и прежний защитник с копьем, на море.

    Санса задержалась, чтобы получше рассмотреть новую фигуру. Она показалась ей смутно знакомой. Если бы не летящие по ветру космы, и легкое, намеченное складками на черном мраморе платье, можно было бы сказать, что скульптура похожа на сестру Габриэлу. Но она никогда не видела, какие у монахини волосы. У женщины на колонне они были черные, кудрявые и с проседью — и очень длинные. Как волосы статуи могут развеваться на ветру? Санса подумала, что это была живая статуя. Сейчас это имело для нее смысл.

    Похоже, они были правы — в этом городе остались одни стервятники. Кто они? Санса не помнила, поэтому, стараясь не глядеть на глазеющего на нее грифа, пошла дальше. Если не смотреть, он исчезнет — это она знала точно. Гриф насмешливо заклекотал вдалеке. Не смотреть, даже шею не поворачивать. Санса споткнулась, зацепившись за выступ скользкого булыжника, потеряла туфлю, но останавливаться не стала. Прихрамывая, зашлепала дальше. Услышала за собой пронзительный крик — похоже, ее выбор обуви пользовался популярностью у пернатых. Что же здесь произошло?

    Санса в отчаянии уставилась на окна Прокураций, обычно блестящие, а сейчас — заколоченные крест-накрест какими-то зелёными, гниловатыми на вид досками. Только одно окно было свободно и открыто — и из него на Сансу взирало нелепейшее серое существо: то ли какой-то морской слон, то ли воплощение ее больной фантазии. Чудище кротко смотрело на нее, уныло свесив небольшой хобот на смехотворно маленькие человеческие ручки, подпирающие складчатую шею. Оно, в отличие от грифа, никаких звуков не издавало, просто таращилось и, казалось, чего-то ждало. Санса заставила себя отвернуться от этого чуда и проследовала дальше.

    Она поравнялась с кафе Флориан. Рояль был выставлен на помост. Над ним старательно трудились поморники, терзающие окровавленный кусок плоти, свисающий с клавиш. Все это священнодействие производило чудовищную какофонию. Но сидящим в кафе, похоже, музыка была по душе. Тут обнаружилась сестра Аньезе, аккуратно расправившая складки синего плата по костлявым плечам и подносящая чашку (с чаем?) к зеленоватым ввалившимся губам. Рядом с ней сидела другая монашка, незнакомая ей, в форменном платье, с коротко стриженными седовато-блондинистыми волосами с землистым лицом и белыми глазами — такие бывают у утопленников. За ухом у нее была калла. Она приветливо помахала Сансе распухшей рукой, и та содрогнулась. Женское общество разбавляла колоритная фигура черно-белого цистерцианца, разрубленного от плеча до паха и заляпавшего все свои торжественные одеяния кровью. Он тянул из бокала-тюльпана густое бордового оттенка вино. Увидев Сансу, монах привстал и заулыбался, отсалютовав ей своей чашей. Одна из чаек грациозно вспорхнула с рояля, инструмент жалобно звякнул минорным аккордом, кровавое мясо шлепнулось на помост с мерзким чавканьем, а сидящие в знаменитом кафе радостно в унисон захлопали. Санса обхватила руками внезапно начавшие замерзать плечи — словно холодный ветер подул с лагуны, бросив ей в спину аромат соли и разлагающихся трупов — и пошла дальше. Надо было пересечь площадь и шмыгнуть в одну из арок слева, пока ее на заметили. Не заметили по-настоящему.

    После живых покойников кафе Флориан, резвящиеся на низких ступенях музея Коррер мохнатые монстры тешили взгляд и отвлекали от мрачных мыслей. Похоже, это была целая семья. Так по крайней мере показалось на минуту обмершей Сансе. Две крупных особи: коричневая и белая, привалившись друг к другу, словно разморенные солнцем супруги, уставшие от дня беготни туристами по извилистым улочкам и мостам города, устроились возле одной из колонн, образующих арки первого этажа дворца. Их дети — два существа поменьше, возились на площади перед лестницей. Черное чудище побольше периодически передвигалось на четвереньках, опираясь на длинные передние конечности, как горилла или бабуин, — хотя в лике его скорее сквозило что-то волчье — по ступеням, под арку ко входу в музей и обратно. Самый маленький монстрик, коричневого цвета, почти того же шоколадного оттенка что и один из родителей, держал в когтистых лапах какое-то подобие игрушки — кривую палочку-человечка, которым он возил по камням, имитируя походку человека. В какой-то момент палочка-кукла попала одному из старших монстров по лапе, — тому что был грязно-белого цвета. Чудище рыкнуло и отвесило перепуганному отпрыску затрещину. По повадке Санса догадалась, что-то, видимо, была мать. Маленькие чудовище заревело и уткнулось носом в лапу другого родителя. Тот приобнял рыдающее чадо и хмуро воззрился на супругу. Старший отпрыск старательно делал вид, что ничего не происходит и, нарочито поковырявшись в клыках, начал игриво бодать колонну.
    Эта семейная идиллия так рассмешила Сансу, что она не выдержала и хихикнула, — уж больно все было по-человечески. Все чудовища, за исключением мелкого, так и прячущегося под лапой отца, (Сансе подумалось, что младший должно быть женского пола, тогда как старший больше походил по поведению на мальчика) воззрились на единственного зрителя с недоверием и подозрением. Три пары глаз: две пронзительно-голубые и одна оранжево желтая, янтарная, с пристрастием изучали Сансу, словно монстром была она, а не эти более чем странные явления на ступенях музея современного искусства. Неожиданно младший монстрик вырвался из лап родителя и помчался вглубь, под арку, к высокой лестнице, ведущей в палаццо Коррер. Родители молча встали на четвереньки и припустили за ней. Брат бунтарки еще с несколько секунд потаращившись своим льдистым взглядом на Сансу, продолжил свое важное занятие, точа острые рога о мрамор колонны. Санса решила, что самое время потихоньку улизнуть — кто знает, какая у этих существ диета? Она скинула вторую туфлю и скользнула в тень переулка.
    Внезапно ее грубо развернули за плечо. Перед ней стояли двое: вроде люди, но не совсем. От них разило смертью, разложением, холодом. Лиц видно не было, они расплывались, как на смазанных фотографиях, рябили, менялись. Один был выше, другой ниже и плотнее. За плечо ее схватил высокий и тощий. Он и заговорил, странным механическим, словно из аппарата раздающимся голосом:

    — Вот и ты, малютка. Какая встреча. Нам давно нужна была баба! И тут такая цыпочка! Как мы вовремя подоспели…

    — Я… не…

    — Не отпирайся, девочка, ты же нас искала. Всем бабам нужен мужик, а по нынешним временам вдвойне. Этот город опасен, он умер и от того еще более опасен. Те, кто выжил, не шутят. Но ведь ты сама все понимаешь, да? — просипел низкий.

    — Ты зажгла огонь. О, этот луч во тьме! — голос высокого вдруг изменился и напомнил ей о Сандоре, — маленьким девочкам надо закрывать ставни. Но ты не хотела. Ты желала себя показать, да? Все маленькие сучки хотят, чтобы их увидели. Такова ваша природа, ваша порочная натура. Вам надо, чтобы на вас смотрели. Вы даже читаете напоказ. Даже когда смотреть некому. Всегда найдётся один неудачник, что узрит… но ты просчиталась, дрянь! Никого нет. Только мы — и тьма…

    Санса дернулась и сбросив с онемевшего плеча ненавистную руку, развернулась и бросилась прочь, к узкой улице позади музея, ведущей в сторону набережной. Там ее накрыло темнотой, она очередной раз споткнулась, влетела в свисающую из окна второго этажа длинную, вывешенную сушиться простыню, запуталась во влажной ткани и рухнула на камни. И проснулась.


    2

    Она закрутилась в собственном покрывале и упала с кровати, и теперь, ничего не понимая, сидела на коврике, рядом с небрежно валяющимся шлепками. Под кроватью виднелся ее чемодан с книжкой, что она позабыла даже почитать с вечера, кое-как дотащившись до постели после двухчасовой молитвы на голодный по случаю поста желудок. Судя по всему, было уже очень поздно. Солнце стояло высоко, в комнате было почти что жарко. Она позабыла закрыть ставни, и даже окно было распахнуто настежь. Санса вспомнила свой сон и поморщилась. Надо закрывать на ночь все что можно, плотно, прячась от ночи и ее обитателей. И вообще быть осторожнее — даже ее подсознание ей об этом напомнило, хоть и в такой причудливой форме.
    Санса встала и глянула на часы. Половина одиннадцатого. Почему же сестра Габриэла не разбудила ее? Стало стыдно за вчерашнюю трудотерапию? Сама устала настолько, что решила дать себе послабление и забыла про воспитанницу? Надо было это проверить. Санса пошла в ванную, умылась, и, надев белое льняное платье, вышла в коридор.

    Сестры Габриэлы нигде не было. Санса обошла все здание, посмотрела в саду и даже спустилась в погреб. Очаг в кухне был не разожжен: значит, монахиня еще не вставала. Санса вздохнула и побрела на третий этаж, где располагались кельи постоянных обитательниц монастыря. Она смутно помнила, что комната сестры Габриэлы была в правом крыле. Туда она и направилась. Комнаты были закрыты, но не заперты: все, кроме одной. Санса постучала несколько раз, покричала, даже ногами помолотила в дверь, но никакой реакции не последовало. Сестра Габриэла закрылась изнутри. Санса, не помня себя от страха, полетела в зал бесед и молитв, схватила там тяжелую чугунную кочергу, висящую на подставке возле камина, побежала обратно и попыталась взломать замок, просунув острие неуклюжего орудия между косяком и дверью и налегая на кочергу всем телом. С пятой попытки у нее получилось. Дверь со скрипом отворилась, и перед ошеломленной Сансой предстало скорбное завораживающее зрелище: сестра Габриэла, в полном своем облачении лежала ровно на узкой кровати, сложив смуглые руки на груди. Возле нее на краю подушки валялся знакомый пухлый томик: Декамерон. Глаза монахини были закрыты, плат снят, пушистые, короткие, стриженные ровным каре волосы рассыпались непослушными жесткими завитками по белому покрывалу. Она спала — похоже, вечным сном. Санса осела у двери, закрыв рот ладонью. Вот оно и случилось. Вот о чем был идиотский сон! Она осталась одна.
    Она копала могилу до полудня, забыв о еде, о белом платье, о жаре. Ей надо было похоронить сестру Габриэлу по совести, несмотря ни на что. Как она потащит тело (ей не хотелось даже думать о сестре Габриэле в этом ключе) вниз, с третьего этажа по лестнице, Санса не представляла.

    Сейчас она решила выкопать подходящего размера яму. Даже рулетку с собой захватила из кухни. Проблемы надо делить на части и решать пошагово — кто-то когда-то сказал ей это, но кто, она сейчас припомнить не смогла. Могила раззявилась черной пастью, в которой то и дело мелькали розовые хвосты червей, от чего Сансу бросало в дрожь. Она боялась насекомых. А червей особенно. Яма ждала. Жаждала встретиться со своей новой подругой. Санса отвела завороженный взгляд от неровного прямоугольника и пошла в подсобное помещение — там, неизвестно откуда взявшийся, — это она помнила — лежал большой кусок ржавого листового железа. Из него можно было сделать подобие саней и сволочь сестру Габриэлу вниз.
    Найдя лист и тут же об него порезавшись, Санса напялила валявшиеся там же рабочие заскорузлые кожаные рукавицы и поволокла свою находку в пансион. Кое-как, с передышками, утирая пот со лба, доперла железяку до третьего этажа — на это ушло пятнадцать минут как минимум. Санса в отчаянии села на мрамор возле лестницы. Сколько же она будет волочить сестру Габриэлу? Может, надо было поискать помощь? Пойти к бывшему лавочнику — тот вроде с ней дружил… В конце концов найти Сандора.

    Нет, она должна была сделать это сама. Как женщина женщине. Как ученица — учителю. Санса зашла в зал, стащила со стола белоснежную скатерть и набросила ее на железные волокуши. И побрела в комнату монахини, там, где ее поджидала ее верная, навсегда покинувшая эти стены, наставница.

    Стащить монашку с кровати, оказалось проще, чем Санса предполагала. Хотя она уронила тело лицом вниз. От этого глаза Габриэлы раскрылись — это Санса заметила, когда, морщась, волокла выскальзывающие из потных рук в слишком больших перчатках импровизированные сани по покрытым ковром ступеням. Монахиня, подпрыгивая от ударов оземь, молча укоризненно взирала на резные панели, обрамляющие потолок. Санса остановилась и попыталась закрыть умершей глаза и тут же отдернула руку — это был не человек, труп, уже холодный.

    Неожиданно на Сансу нахлынула дурнота, перед глазами завертелись круги, но она заставила себя прийти в порядок, со всей силы впивший в острый край железного листа. Еще не хватало рухнуть в обморок на ступенях, таща вниз примотанное простыней тело. Уход сестры Габриэлы был до ужаса несправедливым. Она так много знала, так много умела. От нее было бы больше в этом новом мире, где не место слабым, беспомощным, робким. Таким, как сама Санса.

    Через полчаса дело было сделано. Она дотащила тело сестры Габриэлы до ее вечного пристанища, с минуту посмотрела на безмятежно (глаза она все же ей закрыла, положив на веки по монетке) спящую женщину. Только эти ненужные никому евро портили вид. Санса кое-как, наклонила лист, и монахиня, как по водяной горке, съехала в неглубокую яму. Теперь дело за малым — закопать. Санса поправила съехавшие с век монетки, пригладила испачкавшиеся о землю волосы женщины и с трудом разогнувшись — спина болела адски — взялась за лопату.

    Через час она с удовлетворением взглянула на ровный холмик, образовавшийся над телом сестры Габриэлы. Теперь надпись. Так же как со всеми остальными, надгробием служил простой кусок дерева, найденный в подсобке.

    "Сестра Габриэла, последняя монахиня ордена Пресвятого Сердца в Венеции. В миру Лилита Мордейн, вдова Ренато, мать Луки, Джузеппе и Джоэля. Родилась в Калабрии в 1964, умерла в Венеции семнадцатого мая 2010"-

    К деревяшке Санса прикрепила найденную ей вместе с документами в небольшой косметичке фотографию: молодая еще женщина с распущенными черными волосами возле фонтана Треви, окруженная четырьмя мужчинам ее жизни — и пятым — смиренно ждущим на распятье на груди. Снимок Санса заботливо запихала в пластиковый файл: незачем дождю портить его. Вот и сделано то, что было должно. Она посадит на могиле фрезии. Или лилии. Дойдет до площади святой Маргериты и возьмет, что надо. Они зайдут — вместе с Сандором — в цветочную лавку на обратном пути. Когда она найдет его.

    Санса морщась, поднялась с колен, перекрестила лоб и побрела к монастырю. Ей надо было умыться, вымыть руки и собираться. Теперь ждать было уже нечего. Это город принадлежал мертвым, и им пора отправляться в путь. Пока еще не поздно.
     
    Aksinija, Малышка Мю, Anemone и ещё 1-му нравится это.
  10. Filis

    Filis Наёмник

    Оой, надеюсь, Санса никуда не пойдет одна или, если пойдет, то хотя бы не наткнется на каннибалов! (Это ведь Болтоны, да? По описанию похожи.) Чувствую, пролог завершается и начинается действие. Очень хочется больше видеть Сансанов в одном кадре :) История очень затягивает. Пожалуйста, продолжение! :bravo::woot:
     
    Anemone и Maellon нравится это.
  11. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Пойдет, конечно. Она после похорон расхрабрилась...
    Касаемо Сансанов в кадре - терпение. Их будет. Присказка заканчивается, вы правы. Начинается сказка.
     
    Fleur-de-Liss, Anemone, Akara и ещё 1-му нравится это.
  12. Не знаю, как насчет СанСана..., но в Венецию мне уже захотелось. Моя несбыточная многолетняя мечта - попасть туда в какое-то лютое безлюдное межсезонье.
    Леди Maellon, мне показалось, или вы знаете Италию, вообще, и Венецию, в частности, не по передаче "орел и решка"? Больно много вкусненьких деталек и аутентичных подробностей...
    Поскольку стиль модерн в фиках я перевариваю с большим трудом, именно ваша Венеция меня заинтересовала. Присказка мне очень понравилась, очень стильно, готично и постапокалиптично, и декорации божественны.
    Пес на катере по Гранд-каналу - это невиданный фьюжен :facepalm:, но за счет точной дозы получилось неожиданно и весьма бодряще.
    Нечесаная Санса в шлепках и трусах, которая голыми руками сажает цветы и лично занимается похоронами - это, конечно, оос оосный, предупредили честно. Как автор - имеете право, но не сказать, что этот ход пришлось мне по душе. Это упрощает задачу и делает фик чересчур оригинальным, до потери связи с первоисточником.
    Цитирование "глав" из книги - очень интересная идея, которая дает ощущение параллельной реальности. По мне, так вполне можно было оставаться на месте, и все действие вести через "книгу". Но, похоже, все выльется в очередную роад -муви. Надеюсь, что продолжение будет столь же стильно.
    ЗЫ. Зацепили. Пойду-ка, пока еще чего-нибудь ваше почитаю...
     
    Морской анемон, Fleur-de-Liss и Maellon нравится это.
  13. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Спасибо за отзыв. Италию, в частности Венецию знаю как свои пять пальцев, хорошо в общем. Училась я там. И вообще в Италии жила много лет. Вот мне тоже безлюдности там не хватает. Самое лучшее время - начало ноября)
    Сеттинг для постапокалиптики там, имхо, самый подходящий. Красивый и зловещий. Венеция вообще неоднозначна, так что есть где развернуться.
    Про оос и похороны. Мне нужна была вот такая сцена. Истеричная, неприглаженная.Как контраст. В отличие от предыдущего моего произведения, тут Санса более должна быть вканонной, что и выяснится в дальнейшем. Это - как первое ее столкновение с реальностью без чьей-либо поддержки. К чему оно приведет - думаю, закуклится еще больше. Книга опять же есть. )
    Про катер - ну не на гондоле же ему рассекать) Там либо так, либо пешкодралом, что не картинно)))
    Сдвинуться им придется, Венеция- в своем роде западня. Потом есть еще и младшая сестра, которую надо "спасать". Этим вдвоем мариноваться я не дам. Слишком заезжанно.
    Рада, что зацепила. Надеюсь и в дальнейшем не разочаровать.
     
    Малышка Мю нравится это.
  14. Малышка Мю , а вот у меня от описаний Венеции смешанное впечатление. Да, ее легко представить городом мертвых, полным тухлой воды, смрада и мародеров. С другой - я-то видела ее живой, наполненной людьми, солнцем и бризом. С третьей - красота Венеции заключается вовсе не в заезженных открыточных видах или туристических аттракционах...
     
    Maellon нравится это.
  15. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Я ее видела всякой. Очень всякой. Этот город у меня в крови - как и язык итальянский. Поэтому отображаю, как чувствую. Да, фантазия, да мрачная. И совсем не туристическая. Туристических троп я избегала, как и любой местный житель. Все это последствия взгляда с изнанки, из темного проулка. Надо заметить, что и отношения местных к этому городу очень смешанные. Разное я слыхала. Если там можно не жить - они и не живут.
     
    Малышка Мю и Морской анемон нравится это.
  16. Напишу и о самом фанфике.
    Вам прекрасно удаются описания окружающей обстановки, самих персонажей, а так же их внутреннего мира и размышлений, но это, к сожалению, очень затормаживает действие.
    Мне понравилась ваша Санса, а вот более молодой Сандор почему-то изрядно шокировал, но, вполне возможно, мне еще нужно к нему привыкнуть.
    Пока же приключения пары в книге привлекают меня больше, хотя сама идея отражений и "Мартина 14 века" очень изящна :)
    Буду ждать продолжения.
     
  17. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Про торможение - я не экшон, я - психологизм. Мне про это интересно. Остальное - декорации. А почему вас шокировал Сандор - и чем, главное?
    Очень интересно. Что касается пар - ну все там переплетется, естественно. Я не для красного словца ввела двойную реальность. И отражения, да-с. Санса тонет в книжном мире, потому что реальный ее пугает. Чем дальше, тем больше она будет искать ответов там.
     
    Akara нравится это.
  18. Maellon , не знаю... может быть, потому ,что я никогда не представляла себе Сандора именно юношей. Мальчиком семи лет, когда случилась трагедия - да, озлобленным двенадцатилетним подростком с длинным мечом - да, таким как в саге - молодым мужчиной 26-29 лет - да, а вот в промежутке между подростком и взрослым почему-то никак :) Кроме того, для меня всегда прелесть этой нежнейшей тонкой линии его взаимоотношении с Сансой была всегда и в их большой разнице в возрасте. Девочка, только-только становящаяся девушкой, и мужчина, чье детство осталось давно позади - вдруг становятся на равных .а порой она ведет себя даже старше.
     
    Anemone нравится это.
  19. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Я для себя линию разницы в возрасте уже продумала, прожила и мне по ней пока больше нечего сказать. Потом про это только ленивый не писал. А вот про небольшую разницу в возрасте - как раз мало вещей. Особенно не в контексте учебных заведений. тут у них разница не больше пяти лет - вот я хочу посмотреть, что из этого выйдет. Да, горечь пожившего и ничего примечательного не нашедшего, озлобленного воина, и та странная связь что возникает между ним и нежной девочкой хороша - классика жанра. Но нельзя же все время писать про одно и то же! Меня лично утомляет.
     
  20. Akara

    Akara Лорд

    Это ведь так здорово расширять границы восприятия, да?
     
    Maellon нравится это.