1. Внимание! Отдельные фанфики могут иметь рейтинг 18+. Посещая этот раздел, вы гарантируете, что достигли 18 лет. Все персонажи фанфиков, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними с точки зрения законов РФ.
    Полезная информация для авторов: Правила оформления фанфиков (читать перед размещением!) Бета-ридинг
    И для читателей: Поиск фанфиков по ключевым словам Рекомендации и обсуждение фанфиков
    Популярные пейринги: СанСан Трамси
    Популярные герои: Арья Старк Бриенна Тарт Дейенерис Таргариен Джейме Ланнистер Джон Сноу Кейтилин Талли Лианна Старк Мизинец Нед Старк Рамси Болтон Рейегар Таргариен Робб Старк Русе Болтон Сандор Клиган Санса Старк Серсея Ланнистер Станнис Баратеон Теон Грейджой
    Другие фильтры: лучшее не перевод перевод юморвсе
    Игры и конкурсы: Минифики по запросу Флэшмоб «Теплые истории»Шахматная лавочкаНовогодний Вестерос или Рождественское чудо

Гет Фанфик: Выжившие: в побеге от смерти

Тема в разделе "Фанфикшн (в т.ч. 18+)", создана пользователем Maellon, 24 мар 2017.

  1. Морской анемон

    Морской анемон Знаменосец

    Akara , как оказалось на опыте - не совсем :) Впрочем, эта тема для обсуждения фанфика уважаемого автора, а не для моей рефлексии:Speechless:
     
  2. Морской анемон

    Морской анемон Знаменосец

    Maellon , так я ж вам не запрещаю, я рассуждаю :)
     
    Maellon нравится это.
  3. Akara

    Akara Лорд

    [​IMG]
     
  4. Maellon

    Maellon Оруженосец

    И я тоже. И границы тоже расширяю. Мне это занятно. Мне кажется, очень много уже муссировали тему любви с разницей в возрасте - уж и так, и этак. Оно как есть - есть там свои интересные стороны, но мне лично уже малость приелось. Мне вообще не кажется, что эта самая разница - самое существенное в конфликте этих отношений. Скорее уж менталитет и восприятие действительности в целом.
     
    Akara нравится это.
  5. Рада за вас.
    И за себя, "третий глаз" еще работает, и неплохо.
    Самая моя большая трагедия в Венеции, что СанМарко - это центральная пристань и миновать ее невозможно, если прибывать с юго-восточной части материка. Аналогичные ощущение у меня возникает лишь в московской станции метро Комсомольская(что у трех вокзалов) в пятницу часиков в 18.
    Мне в Венеции милее разные замызганные проулочки, где еще обитают местные, с бельем, сушащимся на веревках протянутых поперек улицы и голыми мальчишками, которые прыгают с мостиков в воду.
    Да, пожалуй, Пес на гондоле - это уже чересчур....
    Мне очень понравился этот ход. Надеюсь, он удастся.
    Так это ж классика жанра: чума, закрытый город, и люди, пытающиеся абстрагироваться от всего окружающего ужаса. Кто в боге, кто в вине, кто в разврате, кто в сказках...
    РГлор с ним, с действием. Действие - не самоцель.
    Леди Maellon, не слушайте, в детали у вас получается просто феерично.
    Да, кстати, Грегор кошмарен.
    :cry::cry::cry:
    Обратило внимание, что в фиках Грегор чаще всего получается гораздо объемнее и страшнее, чем в оригинале, но вы как-то всех, пожалуй, даже переплюнули...
     
  6. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Да, как то тоже вот не очень. Вообще не люблю туристические точки. Бывало, что и на Сан Марко никого не бывало. Период между концом октября и началом декабря -золотое время! Кстати, на Комсомольской (а с ней тоже, увы знакома не шапочно) я вот такого не припомню. Толпятся всегда в той или иной мере)))
    А я годами избегала и Сан Марко, и Риальто (там у меня тоже клаустрофобия начиналась), пока не сменился факультет и не пришлось ждать катер на остров- он только от Сан Заккарии и стартовал. Ужас.
    Зато уж вот где никого нет, так это на острове.
    Узкие я тоже не очень люблю. На мой вкус, там слишком много запахов. Венеция вообще этим изобилует. Мое любимое место - площадь Санта Маргерита в дождь. Сиди себе - и нет никого. Или местные мимо пробегают.
     
    Малышка Мю и Akara нравится это.
  7. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Да и медленная она. А они там все такие порывистые...
     
    Малышка Мю нравится это.
  8. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Это безусловно. Про это уж классики писали: и наши, и не наши. Но Сансе надо забирать сестру, да и нет вот у них резона там задерживаться. Здравомыслящий человек в эпидемию никогда бы не задержался на острове с ограниченными ресурсами, особенно, подозревая, что он там не один. Санса, возможно, осталась бы. Но Сандор - едва ли.
     
    Anemone, Малышка Мю и Akara нравится это.
  9. Maellon

    Maellon Оруженосец

    С этого хода вся идея и стратовала. Спасибо. Я тоже очень надеюсь.
     
    Малышка Мю и Akara нравится это.
  10. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Не, ну есть вещи и вещи. Я здесь не за этим. Мое - это всегда медитация, с полным погружением, самоанализом, ощущениями от действительности превалирующими над самой действительностью. Это не жанр приключений. Скорее уж психологическая драма. Жизнь столкнула двух людей с совершенно разными особенностями восприятием и сложным у каждого по своему, прошлым. Вот как все кончится? И какой тропой они пойдут? Для меня это всегда эксперимент.
     
    Малышка Мю и Akara нравится это.
  11. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Спасибо, так и должно быть. Впрочем, пока описывала, сама удивилась. Есть люди, которых лучше не раскрывать. А то чем дальше, тем страшнее.
     
    Anemone, Малышка Мю и Akara нравится это.
  12. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Да, это так. В каноне он только намечен - но и так хватает. А в фиках можно экспериментировать безнаказанно. Я поразмыслила над тем, что при всей очевидной гнусности и нездоровости, таким людям часто находят применение, причем, вполне успешно. Научи его пользоваться оружием и запусти в проф.армию, на "миротворческие миссии" . Мороз по коже. Ага. Садист психопат в действии, еще и возведенный в ранг "защитника родины". Мрак.
     
    Anemone, Малышка Мю и Akara нравится это.
  13. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Я ищу и не нахожу,
    Все бреду, не помня покоя
    Позови меня на межу
    Отгони мой сумрак рукою.


    Я еще почти не жила,
    Как и ты, объявший усталость,
    Ты застенчив, я — несмела,
    Только дней почти не осталось.


    А вокруг — мертвеет вода,
    А вокруг — ажуром — заклятье.
    Лепестками мака беда
    Оставляет метки на платье.


    Синевой невзрезанных вен
    Окольцует путь наш неверье
    И в руках, не память, а тлен
    Нам — проклятьем, мне — полудверью.


    В не мое, в слепящее, в сон
    Незнакомой страстью манящий
    Я не слышу праздничный звон
    Дни — как смута, разум — как ящик


    Где змеей свернулась судьба
    Сторожа реальности ворвань
    Руки — к небу, губы у лба
    И билет на завтра надорван.


    Ты все шепчешь «не укради»
    Я ворую — судьбы, решенья…
    И молчанье не пристыдит,
    И любовь взорвется мишенью


    Я ищу и не нахожу,
    И танцую, и не сбываюсь,
    Лепестком летящего мая
    Не гони меня на межу.


    День третий. Прогулка


    Она уже пересекла мост Академии, когда вспомнила, что собиралась переодеть платье. Санса огорчённо взглянула на запачканные коленки и на черную неровную каемку, образовавшуюся на подоле. Она никогда не выходила в город в таком неприглядном виде. Санса села на деревянные ступеньки и попыталась хоть чуточку оттереть платье. Маневр нисколько не удался: вместо каймы на ткани появились черные, похожие на лепестки разводы. Подол остался грязным — только лишь стал равномерно серым. И в таком виде она идет искать мужчину! Она ни разу не болталась по городу в поисках мальчика…

    Ага. Не искала мальчика, не копала могил, не таскала тела монахинь по лестницам. Прежняя жизнь прошла, бессмысленно было подступаться к новой со старым мерилом. А про новую Санса ничего не знала.

    Ее взгляд уперся в свисающую темным пятном массу над водой возле остановки городского катера. Санса, глядя из окна на галерею Академии, все время задавалась вопросом, что это, предполагая, что кто-то выбросил ненужную одежду. Теперь она наконец разглядела тревожащий ее предмет. Это был труп собаки. Учитывая, сколько он тут пролежал — видимо, уже порядком разложившийся. Сансе показалось, что ветерок, игриво треплющий выбившиеся из косы пряди, донёс до нее слабый запах тления. Она пыталась отвести глаза, но не смогла.

    Почти завороженная, Санса спустилась по последним ступеням и, не глядя под ноги, пошла к причалу. На замершем катере висело тело грузного мужчины. Или это он распух от жары? Его уже ослеплённую голову деловито обклевывали чайки. Санса растерянно переводила взгляд с почти стёкшего в канал пса на контролёра — судя по обрывкам формы, он был контролёром или даже помощником кондуктора.

    Волна дурноты, подстегиваемая жарким потоком воздуха, идущим от воды, накрыла ее, и Сансу вывернуло на мостовую, прямо под ноги. Она шлепнулась на колени, сплевывая и рыдая.

    Здесь даже негде было умыться. Разве что в канал броситься… Надо было идти на площадь Санта-Маргерита: там есть колонка. Пока Санса пыталась остановить силой мысли бунтующий желудок, в мозгу промелькнуло, что она даже не знает, где искать Сандора. Она так ни разу и не спросила, где он живет. Вроде бы какой-то мужской монастырь. Но их могло быть и несколько. Один был на острове Сан Микеле, где кладбище — это она знала точно. Мать-настоятельница как-то упоминала эту обитель. Но не с острова же он к ней добирается! Это было бы слишком…

    Приходил он со стороны моста Академии и уходил тоже — Санса пару раз задержалась, провожая своего визитера взглядом. Но это ничего не значило: возможно, Сандору нравилось гулять. В прошлый раз он упомянул Сан Марко. Идти туда Сансе не хотелось, особенно учитывая вчерашний сон, но, как обычно, не похоже было, что у нее есть выбор.

    Чтобы попасть на самую известную площадь города, ей надо было еще раз перейти мост и идти дальше, вглубь, пересекая сестьер Сан Поло по пути к Сан Марко. Там вроде тоже был какой-то монастырь… Санса в который раз попеняла на свою географическую и историческую неграмотность. Она знала, где находятся лучшие и не самые дорогие магазины Венеции, знала, когда у них период скидок, но понятия не имела, сколько в городе на воде монастырей, и какие из них были действующими. Придется прогуляться.

    Она кое-как встала (пока ее тошнило, она еще и умудрилась разбить себе коленку о булыжники мостовой), развернулась, стараясь больше не смотреть на мертвого пса (по виду это был лабрадор, машинально отметила она) или на контролера. Почему-то собака пугала Сансу больше. Мужчина в синем казался надувной куклой, которую кто-то накачал до предела и забыл на пристани. Желудок все еще предательски бунтовал, но так как еды в нем уже не осталось, процесс замедлился.

    Санса обошла остатки своего перекуса и медленно, словно старуха, поплелась обратно к мосту. Ноги дрожали, диафрагма ныла, в горле саднило. Почему она сразу не пошла на Сан Марко? Авось и не пришлось бы расставаться с драгоценной по нынешним временам едой… Кто знает, когда ей удастся пообедать нормально… Похоже, время нормальности — даже относительной — минуло со смертью сестры Габриэлы.

    Пора было отдать себе отчет: Санса привыкла, чтобы о ней заботились. Готовили еду, стирали белье, ругали, понукали, хвалили. В этом смысле она была еще ребенком. Отставить ее одну в этом зловещем городе было слишком жестокой шуткой богов. Возможно, стоило запереться и подождать понедельника. Тогда бы Сандор сам пришел. Если только… Эта мысль впервые пришла Сансе в голову: а ведь ни он, ни она не бессмертны. Как сестра Габриэла, как несчастный пес на пристани — их жизни подвешены за те же нити над черной мертвой водой каналов.

    Она не спеша перешла мост, миновала монастырь — возможно, ей стоило все же заскочить домой и переодеться, но Сансе до ужаса не хотелось возвращаться. Ей казалось, что стоит ступить за порог — и решимость покинет ее. Она просто забьётся в комнату, запрется и будет читать, пока не кончится книга, пока ее кто-нибудь не найдет — друг или враг. Надо было идти вперед, действовать, проявлять себя. Она смогла похоронить сестру Габриэлу — значит, какие-то силы у нее есть. В глубине души Санса сама от себя этого не ожидала и втайне даже гордилась своим поступком. Поэтому нет — не оглядываясь, она двинулась дальше. Бог с ним, с платьем. Это все имело мало значения. Если уж ей все равно, то Сандору будет и подавно наплевать. Лишь бы он был жив. Лишь бы ей найти его, отыскать в этом лабиринте мостов и переулков.

    В городе царила гробовая тишина. Когда сидишь в спальне, прячешься под одеялом от страшных снов и не менее пугающей реальности, легко представить себе, что город жив, что он по-прежнему многолюден, полон волнующих пряных ароматов, смеха, многоязычного говора туристов и неспешных бесед старожилов, растягивающих время сиесты за аперолем в крошечных барах, укрытых от досужих иностранцев в полутемных проулках, где сверху яркими лоскутами свисает стираное белье и всегда пахнет кофе, дешевыми сигаретами и чуть-чуть — мочой. А теперь Санса наконец поняла, что нет — это место мертво, как камни, о которые она разбила коленку, как черный пес, зависший над гладью канала, как сестра Габриэла, ушедшая из этого мира, как и пришедшая в него неведомой Лилитой Мордейн. Для воображения места уже не было, а все, что приходило в голову, было чем смутнее, тем более пугающим.

    Дойдя до площади Манин — небольшой дозы открытого пространства, зажатой между мостиками и переулками, один из которых вел к знаменитой (хоть и не столь известной, как колокольня Сан Марко или лев на набережной) башне Контарини дель Боволо, Санса остановилась и замерла. Ей послышалось — или померещилось — что где-то в отдалении звучали голоса: чей-то самый простецкий, обрезающий окончания слов, венецианский говор. Когда она на цыпочках, стараясь не шаркать шлепками, подобралась к углу прохода в глубь квартала, звуки стихли. Санса подождала еще несколько минут, но шепот не возобновился, и она, разочарованная, отошла и продолжила свой путь, размышляя над тем, что это просто, должно быть, было отражение ее собственных шагов, эхом срикошетившее от узких стен.

    Можно было пройти к башне-лестнице, но почему-то она побоялась. И недомолвки Сандора, и зловещие слова покойной сестры Габриэлы заронили в ее душу смутную тревогу. Город мертвых. Город безумцев. Но пока она никого не встречала. И это пугало ее еще больше. Поэтому она старалась идти быстро и не шуметь по возможности, сама не понимая, чего же именно она хотела: одиночества или избавления от него.

    Петляя между молчаливыми домами и почти пробегая мосты (на возвышенностях Санса чувствовала себя как-то особенно уязвимой: ее видно, а ей нет, да еще и вода разносит звуки по всем окрестностям), она миновала Сан Поло и углубилась в сестьер Сан Марко. В какой-то момент у нее в очередной раз соскочил шлепанец и, подобрав его, Санса заметила, что обувь ее запачкалась, пальцы на ногах уже не розовые, а серые, разбитая перед Академией коленка кровить перестала, но выглядела все равно жутко — особенно учитывая, что до этого Санса возилась в земле, и все ее ноги были в черных пятнах. Надо было — однозначно надо было переодеться. В конце концов, она идет на поиски мужчины, которому явно нравится, а такой замарашкой никогда не выглядела даже ее младшая сестра, что уж говорить о самой Сансе! Даже дома женщина должна быть безупречной, изящной, словно в театр собралась. Этому правилу Санса следовала всегда: на радость матери и к великому удовольствию Арьи, что издевалась над ней, не переставая, на тему как приятно есть сытный ужин, когда платье слишком узко в талии, и когда надо уже нести тазик.

    А теперь все изменилось: что казалось раньше важным, стало совершенно несущественным, прежние ориентиры поблекли, как бумажные цветы после дождя, как рассыпанные после карнавала конфетти, что через сутки теряют праздничность и становятся просто грудой неопрятных бумажек. И все же надо было соблюдать правила игры. Или хотя бы банально держать марку. Санса решила, что дойдет до ближайшего открытого одежного магазина и найдет там себе какие-нибудь майку джинсы, и туфли-тапки, что прикроют ссадину на колене и не очень чистые ноги.

    Большая часть модных лавочек и бутиков была закрыта. В дни начала эпидемии было не до торговли. А потом и подавно… Где теперь те владельцы…
    Санса замедлилась и осторожно пошла мимо витрин, боясь узреть внутри за прилавком заснувших навеки хозяев…

    Первый труп она встретила в конфетной лавке: пожилая женщина словно спала, положив голову на высокую деревянную стойку. Рядом с ней валялась рассыпанная вазочка с карамельками из тех, что обычно предлагают клиентам на пробу. Санса стояла в дверях и тупо смотрела на полосатые малиново-белые, в прозрачной обертке, конфетки и прилипшую к краю перевёрнутой бамбуковой мисочки длинную засохшую лакричную кроваво-красную витую палочку. Внутрь зайти она не решилась — да и незачем ей было.

    Когда она развернулась, ей пришло в голову: «Хорошо, что там, в этой лавке не было детей…» Потому что эта новая чума уносила не только стариков и взрослых, но и тех, кто еще пожить-то не успел… Все это напомнило ей об Арье — кто знает, заразилась ли она — и о тех, что остались в предгорье. Думать об этом было слишком страшно, поэтому Санса зажмурилась и затрясла головой так, что пропахшая морской водой коса шлепнула ее по щеке. Тряпки, тряпки…

    На следующей площади перед Сан Марко — где, Санса помнила, была страшная неуклюжая барочная постройка — церковь Сан Моизе, известная тем, что в нее во время грозы залетела молния и убила священника прямо во время мессы — должны быть всякие магазины.

    Санса, в душе радуясь тому, что теперь у нее появилась конкретная цель, даже приободрилась и прибавила шагу (что было трудно сделать в противных шлепках, которые она носила только данью жаре и отсутствию кого бы то ни было вокруг) — что-то открытое она точно найдет. Да. Потом переоденется, ей сразу станет легче двигаться в удобной закрытой обуви и, скорее всего, она найдет еще и Сандора. И когда это произойдет, она будет чистой и аккуратной, как и подобает настоящей леди, а не лохматым грязным чудовищем. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо. Иначе быть просто не могло — это Санса знала твердо.

    Она и впрямь обнаружила два открытых магазина, один напротив другого, уже после Сан Моизе. Молодежный недорогой торговый центр, в котором наверняка нашлась бы куча того, что необходимо Сансе — и эксклюзивный, неизвестной марки бутик с причудливой композицией из живых цветов на единственной, без надписи, витрине — экзотичный и заманчивый. Не обращая внимание на раскоряченных манекенов в пестреньких, неуместных своей весёлостью одеждах, торчащих за стеклами напротив, Санса завороженно смотрела на белый, тканый, без лица, торс, очень соответствующий и по духу, и по сути замершему вокруг в своей прихотливой торжественности городу. Шею манекена черной змеей обвивало подобие бархатного шарфа — от ключицы с одной стороны до скулы с другой — асимметричное и странное украшение… К щеке безликой приникли белые многослойные, похожие на пирожные с кремом, ранункулюсы, обрезанные под корень, небрежно стоящие в прозрачной вазе, а рядом с ними зелёными спиралями добавляли цвета в эту строгую композицию драцены. «Драцены Сандера», — вспомнила Санса картинку из маминой книги по цветоводству — и улыбнулась в первый раз за этот ужасающе длинный, бесконечный своей безнадежностью день. Она толкнула дверь — и та поддалась.

    В комнате (а это была именно комната, крохотная для магазина) пахло пудрой, чем-то цветочным — и тлением. На причудливой формы вешалке в виде ветки дерева висело несколько платьев — не больше пяти. В белых углублениях в стене стояли туфли: классические на шпильках, босоножки на тонюсеньких ремешках, странные танкетки-котурны. И балетки. Похожие на те, что были во сне. Только не лакированные, а просто черно-белые, строгие.

    Санса прошла к стене и только там, обернувшись, заметила, что она не одна. У низкого столика на бежевом модерновом стуле сидела девушка. Примерно ее возраста, светловолосая, коротко стриженая. На первый взгляд могло показаться, что она — манекен в этом странном салоне-бутике: так неподвижно она замерла, откинувшись на высокую спинку. Она была мертва — видимо, недавно — запах едва ощущался. Санса предположила, что юная особа — продавщица, или, как они сами себя называли — консультант-менеджер в этом салоне. На столе лежала табличка-бэйджик, на которой косым стильным шрифтом было начертано: «Элиана». На предполагаемой Элиане было явно одно из платьев, продающихся в салоне: черно-белое, атласное, с лифом, разделенным по диагонали мастерски прилаженными друг к другу полосами контрастной блестящей ткани. Рукавов у этого шедевра не было: на барышне были перчатки до локтя, белые с крошечными черными пуговицами. Шея, уже начавшая синеть, была задрапирована одним из этих странных шарфов-воротников, в которых по краям темного бархата была пропущена проволока, позволяющая придавать украшению любую форму. Элианина бархатка вилась спиралью-змейкой, скрывающей трупные пятна.

    Санса вздрогнула. Это был очень странный магазин, и неудивительно, что у него был такой необычный торговец. Ну, если уж продавщица осмелилась перед смертью переодеться, то ей, наверное, будет понятно желание Сансы сменить одежду, пока она еще жива. В конце концов, деньги в этом новом мире, похоже, перестали иметь какое-либо значение.

    Она оглянулась, потом небрежно, расстегнув «молнию» на боку, стянула грязное платье, сбросила надоевшие шлепки. Черно-белые балетки подошли ей точно по размеру. Санса потянулась ко второму в очереди нарядов платью. Бережно сняла его с плечиков. Накинула на голову, с трудом натягивая на себя непривычно не тянущийся, натуральный, скрипящий под пальцами материал. В глубине было зеркало непонятной, неровной, похожей на кляксу формы. Санса расплела косу и подошла к идеально вымытой, без единого пятнышка поверхности. Из отражения на нее взглянула девушка, одетая в снежно-белое, похожее по форме на перевернутую каллу платье, так же, как и воротники, отделанное по подолу жесткой, с протянутой внутри проволокой, каймой. Волнистые от сырого воздуха темно-рыжие волосы, много часов затянутые в тугое плетение, а теперь наконец свободно лежащие на плечах, оттеняли белизну шелка, делая его еще более девственным, нетронутым. Зеркало-клякса висело на замаскированной двери в подсобное помещение.

    Санса дернула белую, в форме луковицы, ручку и, морщась от непривычной после солнечного света тьмы, пошла отыскивать вход в ванную. Ей нужно было промыть коленку и залепить ее. И умыться. Через несколько минут она вышла из салона, напоследок оторвав от чуть прикрывающего плечи прозрачного рукава ценник, на котором была прописана сумма, на которую вполне можно было купить подержанный автомобиль. Теперь она была идеальна. Если уж искать мужчину самой — то королевой, не нищенкой.

    Через десять минут (туфли сильно облегчили ей жизнь, даже несколько компенсируя неудобство нового жесткого платья) она достигла Сан Марко. Она подошла к базилике со стороны Кампьелло Сан Зулиан, слегка настороженная — на маленькой площади, оставленной позади, она нашла еще два трупа: мужчины в районе тридцати, привалившегося к косяку сувенирного магазинчика и составляющего теперь вечную компанию стоящему у дверей носатому венецианскому сеньору — манекену в черном «чумном» костюме, и пожилой седой толстой туристки, уронившей голову на столик, покрытый клетчатой красно-белой скатертью. Кофе не помог ей в борьбе со сном, а куда делся тот, кто ей этот кофе подал, оставалось только гадать. Санса с удивлением заметила, что даже дорогущий навороченный фотоаппарат приезжей так и остался лежать на стуле рядом. Ей захотелось взглянуть, что же именно снимала туристка в своем предсмертном паломничестве в жемчужину Адриатики, но Санса побоялась. Во-первых, это не было необходимо. Да и личных вещей касаться не следовало: это было как-то неэтично даже в сложившейся ситуации: все равно, что подслушивать последнюю исповедь, тем более, все-таки никто до сих пор не знает, как и через что распространяется зараза.

    Санса оставила умерших как есть. Она уже начала привыкать к трупам, каждый раз отгоняя дурноту от сладковатого запаха разложения и убеждая себя, что это как куклы — ничего страшного, просто мертвая материя. Старалась не глазеть на них, в ужасе ожидая: вот они шевельнутся, откроют невидящие, подернутые слепой пленкой глаза и улыбнутся ей. Просто идти мимо, не смотреть, не обращать внимания. Она — как невеста, что идет к алтарю: негоже ей зыркать на досужую толпу зрителей на скамьях. Глаза вперед: строгая, чистая, помнящая о цели. Для нее все это впервые (не думать о помолвке, не вспоминать о ноябре, о том сыром, полном тумана и рева далеких катеров дне возле Арсенала: то был просто сон, и он остался в прошлом). Для нее все началось с чистого листа. Если эпидемия поглотила Венецию, едва ли аристократическому отбросу одного из знатнейших семейств северной Италии удалось скрыться от «Морфея» в Милане. От этой заразы не спрячешься за толстыми стенами семейных усадьб (только бы братья выжили, братья и мама. И Арья). Если ей, Сансе, повезло, возможно, это что-то — особенности крови, гены, антитела — позволит и ее родным проскользнуть через игольное ушко в новый мир. В тот мир, в который она вступает сейчас в белом девственном платье: без долгов, обид, пятен, сожалений.

    Санса пересекла Пияццету Львов вдоль правого бока базилики и вышла на площадь, затаив дыхание.
    Тут было пусто: ни людей, ни чаек, ни монстров, ни даже трупов она не заметила. Санса выдохнула — с облегчением и даже слегка разочарованно. Она ожидала найти тут Сандора, хотя бог ведает, что бы ему тут делать. Но ей так хотелось этого: встретиться на самой романтической площади Италии, предстать перед ним в идеальном облике, что она почти увидела знакомый массивный силуэт вдалеке, подпирающий колонну возле входа под галерею музея Коррер, там, где во сне резвились шерстистые монстры. Но нет — это была всего лишь тень от брошенного кем-то штатива.

    На площади никого не было. Выход не удался. Она, как дура, стояла в нарядном платье среди мертвых камней и (теперь Санса заметила) столь же недвижимых тел. Трупы скромно прятались в тени арок Прокураций, восседали, как в ее сне, за столиками кафе Флориан, тонули в вечности, случайно задремав возле дорогущих ювелирных лавок. Санса не стала разглядывать окна дворцов — кто знает, что на нее оттуда глянет — не знакомая ли, нелепая до одури серая физиономия неведомого фрика из ее кошмара, кротко ожидающая зрелища? В любом случае — зрелища не будет. Пока Санса бегала по мостам, она твёрдо для себя решила: если найдет Сандора на площади, полетит к нему — как делают все юные героини в фильмах — и бросится ему на шею. Хоть раз в жизни… Тем более, жизнь может закончиться в любой день. Даже завтра. Даже сегодня. Сегодня им обоим могло повезти. Жаль, что этого не произошло…

    Санса двинулась по освещенной уже клонящимся к западу солнцем площади, миновала самое элитное и знаменитое в этом городе кафе, полное присевших выпить чашку самого дорогого в Венеции кофе трупов (не сметь думать о лимонном муссе, о крепком кофе, что им подали тут в тот ноябрьский день, когда кафе было странно пустым, и даже вместо оркестра пиликал одинокий скрипач. Сансе до сих пор в кошмарах снилась та заунывная музыка. Ее спутник сказал, что приятнее было бы слушать кошку, которой отрезают хвост — шуточка вполне в его стиле). На рояле и вправду, как сказал Сандор, сидела одна нахохлившаяся чайка. Она повернула голову и лениво сверкнула на проходящую мимо всезнающим черным глазом. Санса вздрогнула. Она добрела до музея Коррер почти в полубреду, машинально, на автопилоте. Сейчас должны были появиться люди без лиц. Санса ступила в тень галереи. Никто не хватал ее за плечо. Никто не шипел злых слов. Она была никому не нужна. Все это — иллюзии. Не надо было приходить сюда вовсе. Этот город, как и сказала сестра Габриэла, принадлежит мертвым. Живым тут больше не было места.

    Санса прошла по Калле Восхождения, сама не зная зачем, пока не уперлась в станцию гондол, где в желтом пластиковом кресле дремал очередной труп: на этот раз здоровяк-гондольер в полосатой традиционной рубахе, уже порядком разложившийся, видимо, от избыточного солнца. Мучить желудок Сансе еще раз не захотелось — и она, вовремя зажав нос, рванула в обратном направлении. Добежав до улицы Салвададжо, она, петляя и огибая трупы, опять выбралась на Сан Марко и направилась прямо на набережную, вдоль Палаццо Дожей, к колоннам святого Тодоро и Льва. Она должна была посмотреть.

    Дворец Дожей был густо заселен обмякшими жертвами «Морфея». Они свисали с перил ажурной балюстрады второго этажа и округлые кресты над ними в причудливом сплетении белых готических колонн казались истинными надгробиями. Самый чудесный палаццо Венеции превратился в склеп. По балконам тут важно вышагивали чайки: черноголовые, в темных «клобучках», изящные краснолапые «морские голубки», и самые крупные и зловещие — серебристые — с бледно-розовыми лапами и красным пятнышком на клюве. Одна из этих королев Венеции, наиболее наглая, разинула темно-желтую пасть и мерзко промяукала что-то вроде «кье-кье!» Санса отвернулась от зловредной птицы и с облегчением заметила, что колонны на месте, равно как и статуи на них. На крыле льва Сан Марко сидели еще две пернатых нахалки. На набережную Санса выходить побоялась — слишком уж на виду она там будет. Ее желание полюбоваться Мостом Вздохов может встать ей боком: как бы самой не пришлось вздыхать. Вот бы им с Сандором спрятаться в страшной подводной тюрьме — может быть, там они бы были в безопасности? Ведь оттуда никому не удавалось вырваться, гласит легенда — никому, кроме Казановы. Едва ли сейчас в Венеции найдется много Казанов…

    Итак, куда теперь? На станцию автобусов? На вокзал? На набережную Дорсодуро — может, его зачем-то понесло на Джудекку, и она сможет разглядеть его с причала? Куда ему, в принципе, пришло бы в голову пойти? Санса в который раз поняла, что она ничего не знает о своем странном знакомом. Что он такое, чем живет, куда стремится. Она даже не поинтересовалась, откуда у Сандора этот дикий ожог. Впрочем, подобные мысли Сансе в голову приходили — она просто не представляла, как о таком спросить, не обидев и не задев. Чаще всего она встречала Сандора в районе площади Санта Маргериты, любимом месте старожилов, где можно было по вторникам, четвергам и пятницам недорого приобрести свежую рыбу и моллюсков, а по средам — забежать на барахолку и ухватить пару ненужных тряпок. Она натыкалась на Сандора дважды возле хозяйственной лавочки в переулке перед площадью, куда они с подругой ходили покупать бисер и блестки для карнавальных костюмов фей, а он переругивался с флегматичным хозяином, вечно торчащим в дверях, на таком густом «венето», что Санса едва ли поняла половину из сказанного — и ужаснулась от понятого — настолько нецензурно он выражался. В тот раз, в январе, Сандор тащил какую-то тележку с неподъемными на вид железяками, бросая на них с Дженной мрачные взгляды.
    Надо было не изобретать невесть что, а сразу идти туда. От моста Академии до площади было рукой подать — а она зачем-то блуждает по притихшему городу, как потерявший рассудок лунатик, светится на мостах и облачается в нелепые наряды.

    Санса раздражённо помяла жесткий подол платья. Надо было отправляться в обратный путь — и немедленно. Она добредет до дома, там переоденется, завершив этот идиотский маскарад, и потом пойдет на площадь Маргериты. Там и цветов наберет для могилы сестры Габриэлы.

    Обратный путь занял вдвое больше времени. Трижды расстроенная и погруженная в свои мысли Санса сворачивала не туда, упираясь в тупики каналов, а один раз едва не слетела с узкой мостовой прямо в объятья двух жертв «Морфея», удобно устроившихся на бархатных малиновых, с золотыми кистями, подушках узкой черной лакированной гондолы, замершей на спокойной воде. Санса, едва отдышавшись и отступив на пару шагов в темноту коварного проулка, в отчаянии уставилась на эту парочку — явно азиатского происхождения, явно туристов: молодую сильно беременную женщину и спящего у нее на плече мужчину в очках и нелепой капитанской фуражке — из того барахла, что втридорога продают на набережной Сан Заккария, без зазрения совести впихивая туристам китайский новодел в качестве венецианского ремесленного продукта. Этих было особенно жалко. И куда же делся их гид? Этой лодкой теперь правил Харон — хорошо, что Сансе он был не виден.

    Она добралась до дома, когда солнце село уже совсем низко, а пятки были до крови стерты жёстким краем новых туфель. Санса, уже не обращая внимания на шум, отомкнула тяжелую чугунную решетку неуклюжим ключом, что висел на цепочке у нее на шее, и побрела к парадному, даже не проконтролировав, закрылись ли ворота, и стараясь не глядеть в сторону могилы сестры Габриэлы. Теперь она уже собой нисколько не гордилась и лишь кляла себя за глупость и склонность к нелепым авантюрам.

    Санса отперла дверь и зашла в здание монастыря. Дверь скрипнула, шаги по мрамору были особенно гулкими и одинокими. Тяжелый портон захлопнулся за ее спиной. Хотелось есть, пить (благо она забежала в туалет по пути, в одном из открытых баров), но больше всего — сесть. Что Санса и сделала, добравшись до ступеней. И тут же обнаружила, что в этом дворце она больше не одинока. Из дальнего зала на нее взирали двое: приземистый пожилой мужик с черными, как у чайки, глазами, лысоватый и потный, и молодой бесцветный, светлоглазый, ковыряющий какой-то здоровенный мешок, лежащий на пестром полу приемной. Санса поняла, что надо бежать: сейчас, немедленно и подальше, но усталые ноги ее не слушались. А визитёры оказались быстрее — за считанные секунды они уже добрались до лестницы. Пожилой отрезал ей путь наверх, встав за спиной, а молодой замер прямо перед ней, упершись костлявыми руками в бока и нехорошо осклабившись.

    — Вот и она. Гвидо, а?

    — Она самая. Днем еще лучше. Обожжённый навел нас на золотую жилу. Дохлые монашки и этот цветочек на десерт. И целый дворец — весь для нас! — Черноглазый гортанно хохотнул, и Сансе вспомнилась мерзкая мяукающая на балконе Палаццо Дожей чайка. Ее бросило в дрожь. Тощий присел перед ней на четвереньки.

    — Да ты целая принцесска! Смотри, какое платье! Для нас нарядилась, птичка? Но без платья будет лучше — как два дня назад в окне. Боже, как давно я не щупал живую бабу… — Он мечтательно вздохнул и одним жестом разодрал Сансе подол до самой талии. Шелк взвизгнул, а она почти потеряла сознание, чувствуя чужие горячие руки на своих бедрах. Ее опять затошнило. Вспомнился пес, стекающий в канал. Вспомнился тот липкий день на молу Арсенала — то же омерзение от прикосновений, та же дрожь, переходящая в колотун. Перед глазами все поплыло. Толстяк Гвидо гладил ее по плечам и распущенным волосам. Лучше сейчас отключиться. А возможно, Морфей сжалится над ней, и просыпаться будет уже не обязательно. Жалко, что книга осталась недочитанной. Так она никогда не узнает, как это — когда тебя любит рыцарь… Для нее жизнь зарезервировала только скотов…

    Неожиданно Санса перестала ощущать прикосновения и неровное сопение теребящего ее блондина. Руки Гвидо, ласкающие ей спину, замерли. Санса открыла глаза и как в замедленном кадре увидела, как шея молодого насильника ломается с мерзким хрустом, как труп — неужели уже труп? — со свернутой набок головой падает прямо на нее. Она попыталась взять себя в руки и оттолкнула неожиданно грузное, воняющее потом и еще чем-то мерзким — словно тухлым мясом — тело. Сандор больно дернул ее за руку, поднимая на ноги.

    — Ты в порядке? — спросил он, тяжело дыша, словно запыхался от бега. — Они не…

    — Нет, не успели. Спасибо…

    — Не за что. Я сам виноват. Я уже с ними встречался и, похоже, навел на тебя. Надо было с ними еще тогда разобраться.

    — А где…

    — Неважно. А второй удрал. Он и в прошлый раз был прыток, — Сандор крепко обнял ее за плечи, и Санса непроизвольно дернулась.

    — Что, тебе больно? Они тебя покалечили? Дай, посмотрю спину…

    — Нет, не то. Просто я боюсь, — солгала Санса, кусая губу, чтобы не разреветься.

    — Ну, неудивительно, — буркнул он, отводя взгляд и отпуская ее, — а где твоя нянька? Они сперва добрались до нее, что ли? Боже…

    — Нет, она умерла. Вчера. Или сегодня. Ну, ночью…

    — И?

    — Я ее похоронила.

    — Сама? — Сандор с недоверием взглянул на насупившуюся Сансу. — И что, могилу сама копала?

    — Ну и что? — Санса даже забыла о том, что ее только что чуть не изнасиловали, так ее задело критическое замечание Сандора.

    — Ну, просто ты такая… барышня… Вот не могу себе это представить…

    — И не надо. Я это сделала — и все.

    — Как бы не пришлось перезахоранивать, — мрачно бросил Сандор, покосившись на труп блондина.

    — Что ты хочешь этим сказать?

    — Ничего. Мне надо догнать второго.

    — Сандор!

    — Боги, ну все тебе надо знать! Сама потом пожалеешь. Они… в общем, думают, что нашли чудодейственное лекарство. В покойниках.

    — Что? — Санса нервно сглотнула, сопоставила только что услышанное со зловонным запахом, исходящим от одежды блондина, и вдруг все поняла. И тут же пожалела, что спросила. И почти бросилась во двор. Сандор, вцепившись ей в запястье, так сжал кисть, что она ойкнула.

    — Пусти! Они, наверное… Этот мешок…

    — Возможно. Поэтому и не пущу. Я выведу тебя через парадное. И спрячу. Постой, у вас есть прямой проход в церковь Сан Видаль?

    — Нет, конечно. Разве что под землей, через крипты, — нервно хихикнула Санса. Это, кстати, было вполне возможно.

    — Как насчет нее?

    — Не знаю. Она тут так близко… А почему меня надо прятать?

    Он серьезно взглянул на нее, даже как-то безнадежно, как на дурочку. Так же временами на нее смотрела сестра Габриэла.

    — Я не знаю, сколько их. И не знаю, кто еще поставлен в известность о том, что ты тут живешь. Они выследили меня позавчера. Пока я… Пока я задержался на мосту. Слишком надолго.

    — Пока ты смотрел, как я раздеваюсь. Это ты хочешь сказать? — сердито бросила Санса, вспомнив слова насильника об окне. Она тогда забыла закрыть ставни.

    — Да какая теперь разница? — взбесился Сандор, пойманный на слове. — Да, я смотрел. Ты сама виновата. Устроила стриптиз-спектакль на всю Венецию! И они, похоже, тоже это видели…

    Санса было хотела сказать ему какую-нибудь гадость. Или дать по щеке. Но неожиданно вспомнила, что он только что спас ее от насилия и, возможно, от гибели, и зарыдала.

    — Ну, ты что? — с недоумением спросил Сандор и осторожно — чересчур осторожно, как до выпавшего из гнезда птенца, дотронулся до ее плеча. — Все же кончилось! Я не хотел смотреть, прости. Это было так… Красиво…

    — Да неважно. Это ты прости, — всхлипнула Санса. — Ты прав. Если бы я закрыла ставни и проконтролировала перед уходом черный ход и заднюю калитку, они бы не вошли, и тебе бы не пришлось…

    — Что, придушить эту падаль? — пнул труп носком ботинка Сандор. — Подумаешь! Я рад, что сделал это. Ему не стоило тебя трогать. Никому нельзя трогать тебя — без разрешения… Это как брать чужое. Омерзительно… — его передернуло. Сандор замолчал на несколько секунд, потом словно взял себя в руки и продолжил:

    — А куда, кстати, ты ходила? Да еще в этаком платье…

    Санса зарделась и потупилась:

    — Искала тебя…

    — Где? — с недоумением спросил Сандор

    — На Сан Марко. И еще по городу…

    — А я весь день проторчал на Канареджо. Изучал карты и готовил лодку. Если бы я знал… — он спрятал за спину руки, словно хотел одновременно и дотронуться до нее, и сдержать себя.

    — Да брось. Это была дурь… Ты не мог знать. Ты там живешь, на Канареджо? У иезуитов?

    — Ладно. Да, там. Пойдем. Отведу тебя в Сан Видаль и посидишь там, пока я вернусь, — оборвал Сандор затянувшуюся и становящуюся слишком томной беседу.

    — Погоди. Возьму книгу. Я не смогу там просто сидеть.

    — Боже, ну какая еще книга! — застонал Сандор.

    — Одна минута, жди…

    Она мухой поднялась по лестнице, добежала до своей комнаты, выдвинула из-под кровати чемодан, вытащила оттуда заветный фолиант и, не оборачиваясь, слетела со ступеней, по пути осознавая, что стоило переодеться — вот она, весь день сегодня терзающая ее проблема — новое платье было безнадёжно испорчено. Сандор нарочито не глядел ей ниже пояса. Санса смущенно запахнула порванный подол, зажимая пояс книгой.

    — Все? Ну пойдем уже, а то темнеет. Во мгле этого придурка отыскать будет сложнее. Еще в канал упаду.

    — Может, отложишь до утра? — робко предложила Санса.

    — Ну уж нет. А то проснемся с тобой на том свете.

    Мысль о том, что они могут проснуться вместе, вогнала в краску уже обоих.

    — Нет, надо идти, — раздражённо тряхнул волосами Сандор. — А ты запрешься и посидишь…

    — Хорошо. Но не веди меня в Сан Видаль.

    — Почему?

    — Слишком близко. И потом — это не церковь. Там теперь музыку играют для туристов. То есть, — Санса замялась, — играли, я хочу сказать.

    — Ну и что? Не понимаю… — пожал плечами Сандор. — Пусть себе…

    — Нет. Там даже исповедальни убрали. И я не уверена, что там дверь запирается. Лучше в Санто Стефано. Это большая церковь. И там все есть. Я закрою двери, сяду с книжкой за занавеской в кабинке, и меня там не будет видно даже с улицы. Свет, в смысле.

    — Как хочешь… Стефано так Стефано…

    Они прошли длинным проходом через парк к задней калитке, через которую, видимо, и вломились воры. Брели меж зарослей магнолий, не оборачиваясь на могилы под олеандрами — Сандор специально шел так, чтобы Санса не могла заметить возможных последствий вандализма. А поскольку он был ее настолько выше, что макушка Сансы еле доходила ему до плеча, пытаться высмотреть что-либо было полубезнадёжно.

    Площадь Санто Стефано уже утонула в сумерках, и статуя Никколо Томмазео казалась не белой, а сиренево-сизой. Сандор торопливо, постоянно оглядываясь, провел ее к базилике Святого Стефана, куда они с монахинями и подружками ходили на мессу по воскресеньям. Санса вспомнила, что девочки втихомолку прозвали церковь «Стивеном». Ага, это называлось «Пойдем к Стивену». Это воспоминание оказалось слишком болезненным — кто знает, сколько из этих дурочек осталось в живых? Санса прикусила губу и вцепилась в локоть Сандора.

    Когда они зашли внутрь, он замер, дав Сансе знак не шуметь и прислушался. В церкви все было тихо: ни звука, ни шелеста, — только их неровное дыхание, казавшееся в этой нетронутости сипением кузнечных мехов. Они вместе осмотрели длинное помещение, заглянули за алтарь, проверили все закутки: все вроде казалось спокойным. Санса выбрала себе одну из кабинок-исповедален, тогда как Сандор проверил все двери — а их было пять — и пощупал внушительную проморенную темную доску запора основного входа, прислоненную к стене.

    — Все хорошо. Выйду — заложишь в эти отверстия доску. И жди. И свет не зажигай в церкви. Не пали свечей у алтарей — ну, ты поняла… Только в кабинке — там занавески плотные. Когда вернусь — стукну семь раз — вот так, — Сандор терпеливо отбарабанил пальцами по Сансиной руке. — И все равно спроси. А то хрен знает…

    — Хорошо. Буду ждать. И ты поскорей…

    — Уж как получится. Но постараюсь. Заночуем и свалим отсюда с утра. И так задержались…

    Он ласково взял ее за подбородок. На этот раз Санса почти не вздрогнула.

    — Ладно?

    — Иди. Скорее пойдешь — скорее вернёшься. И осторожнее там… У тебя есть?

    — На него мне и оружия не надо. Но есть, — под полой куртки у него за поясом торчал внушительных размеров пистолет.

    — Откуда?

    — Потом расскажу. Все. Пошел. А, вот забыл. Куртку на тебе. А то у тебя платье порвано. Да и в церкви в этой — как в склепе, аж в дрожь бросает…

    — Не надо, — пробормотала смущенная Санса, но Сандор решительным жестом кинул ей ветровку на колени.

    — Надо, и все. Не выпендривайся. На улице жарко. Потом отдашь.

    Он развернулся и зашагал в выходу, а Санса обреченно поплелась за ним — запираться. На пороге Сандор обернулся, оглядел ее — всю на этот раз — и, опустив голову, вышел. Санса заложила доской дверь, стараясь не шуметь — в церкви любой звук тут же разносился эхом, резонировал, усиливаясь и звеня под потолком, как колокол — и на цыпочках, сняв туфли, прошла к исповедальне, захватив с собой одну из свечей и коробок спичек с низкого алтаря, притулившегося возле двери. Заползла внутрь и задёрнула черную плотную занавесь. В кабинке было тесно и пахло деревом, вечной мастикой и ладаном. Санса положила книгу и куртку на скамейку, зажгла свечу и, вместо чтения преклонив колени, начала молиться — своими словами, не помня привычных затверженных слов. За семью. За себя. За сестру Габриэлу. За всех, кого видела сегодня по дороге — чтобы им было светло и спокойно там, куда они все попали. И за него, ушедшего в ночь. Единственного небезумца, оставшегося в этом городе. Почти рыцаря. Почти ее.
     
    Aksinija, Lady Fuchsia, Anemone и ещё 1-му нравится это.
  14. Lady Fuchsia

    Lady Fuchsia Ленный рыцарь

    Канонные плащи вспомнились :angelic:...

    Кто-то в поход собрался. А кота куда? :puppyeye:
     
    Anemone и Maellon нравится это.
  15. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Плащи да) Кота с собой. Попробуют.(очень хочу на это посмотреть - кот в мешке по морю:facepalm:) Ну не там же его бросать:koshmarrrr:
     
    Anemone и Lady Fuchsia нравится это.
  16. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Вечер третий. Исповедальня


    На полчаса она задремала, положив щеку на оборванную обложку книги, накинув чужую, неловко соскальзывающую на пропитанный воском деревянный пол куртку на драный подол платья. Сансу утянуло в сон — а во сне была только белая дымка, и сквозь нее плескалась где-то далеко черная ледяная вода. Она подбиралась все ближе, затопляя церковь, просачиваясь под наглухо закрытые двери ночным туманом, пока не добралась до босых Сансиных ног. Санса вскрикнула, уронила куртку в воду, дернулась и проснулась.

    Все вокруг было спокойно. Свеча в дальнем уголке скамьи почти догорела. Никакой воды на полу не было и в помине, но в церкви ощутимо похолодало — отсюда, наверное, и неприятный сон. Санса подобрала с пола ветровку Сандора и закуталась в нее — от тревожного видения колотило, да и кому сейчас есть дело до ее подола. Почему-то вылезать из исповедальни не хотелось, тем более, в церкви наверняка было темно, а Санса не слишком любила ночные тени в углах, да и помещение уж слишком велико и не очень изучено. Нет, лучше в кабинке.

    Она устроилась поудобнее, расположившись на скамейке боком, оперев о колени тяжелую книгу и упершись спиной в стенку исповедальни. Пламя свечи, отплясывая и дрожа от сквозняков, долетавших из церкви, освещало желтым неверным светом очередную главу и краешек торчащей из непрочитанных еще страниц засохшей, давно потерявшей свой исходный цвет розы. Санса прислушалась — ничего. Только едва заметное потрескивание огня и стук ее собственного сердца. Она вздохнула и уставилась в книгу.


    ***​



    Песнь вторая.

    Первая ночь вдали от города

    Дело шло к вечеру. Закатное раскаленное светило уже коснулось дальнего горизонта, а на востоке горы заволокла сиреневая стылая пелена. Ехать дальше было рискованно, да и дама утомленно вздыхала, то и дело поправляя складки смявшегося и запыленного вконец платья, пытаясь устроиться половчее в неудобном седле. Ей непривычно было обращаться к неумолимому спутнику, который, казалось, не знал усталости и словно стал частью окружающего пейзажа — то ли скала, то ли маячащее черным силуэтом дерево у обочины. Она знала, что им надо спешить, что город позади может и не простить их бегства, что, коли заметят ее отсутствие, то могут и послать в погоню добрую дюжину наемников, если не вообще целый отряд во главе с кондотьером, благо этот народ был на диво живуч, несмотря на известное их распутство и безбожие. Она все же оставалась заложницей у правящей нынче Синьории — заложницей знатной, но без права голоса, положенной до времени в шкатулку изящной безделушкой. У ее спутника и похитителя было, пожалуй, поболее прав, хотя он был всего лишь пришлым — то ли из северных областей, как и она сама, то ли, напротив, с жгучего юга — прибившись, как одинокая лодка, к причалу одного из самых влиятельных итальянских городов, вычистивших всякое упоминание о власти и господстве аристократии.

    Они были лишними в этом оплоте ремесленников, менял и купцов — дворянка с севера и вассал изгнанного сеньора, возжелавший остаться, в то время как его господин укрылся за надежными стенами не тронутого чумою города. Но зачем ему — свободному от присяги и каких-либо обязательств — было увозить ее, забытую в покинутом напуганными эпидемией слугами и надзирателями дворце добровольную пленницу, добродетельная дама, как ни гадала, понять не могла.

    Порой ей приходило в голову, что, возможно, рыцарь (а был ли он, право, рыцарем, она сказать точно не могла) возжелал сделать богоугодное дело и осчастливить ее далекое семейство, возвратив тоскующим домочадцам утерянную дочь. Вот только бескорыстен ли был его порыв — тоже было неизвестно. Впрочем, дама знала наверное, что истинный рыцарь не будет искать выгоды, извлекая ее из несчастья другого, особенно если этот несчастный — попавшая в беду беззащитная девушка. Тем и успокаивала она себя, снова и снова косясь на широкую спину своего похитителя, ерзая на скользком седалище и размышляя, будет ли это недостойно дамы — спросить о привале.

    Но спутник ее неожиданно, словно услышав немые стенания неудачливой наездницы, остановился и задумался, глядя на кровавый, как зимний помегранат, закат.

    — Надо бы найти место для ночлега. Если мадонна соблаговолит обождать тут, на дороге, я, пожалуй, гляну на вон те дома вдалеке.

    — Нет, мессер, я поеду с вами. Негоже даме оставаться на дороге одной в такой час.

    Всадник раздраженно обернулся, словно не веря своим ушам и собираясь уже почти осадить свою спутницу, и только узрев ее за спиной, казалось, вспомнил, с кем он имеет дело и устало помотал головой.

    — Мадонна, боюсь, что картина, что может предстать перед вашими глазами в селении, потревожит ваш сон поболее мысли о том, что даме не пристало быть на дороге одной. Мы же на тракте, а не в кабаке. Извольте подождать, пока я вернусь. Мы остановимся — непременно. Путь был долгим, кони устали, да и вам не мешало бы отдохнуть, ведь завтра нам предстоит еще один переход.

    — Ах, будь по-вашему! — капризно махнула рукой в алой перчатке дама. Во время прошлого привала ей пришлось снять с себя все кольца и упрятать эти изящные примеры мастерства тосканских и венецианских золотых дел мастеров в кошель, что был надежно привязан к поясу. Кокетке пришлось согласиться, что дорога — отнюдь не самое подходящее место для демонстрации этих даров тайных воздыхателей (по большей части сынков купцов и зажиточных горожан), да и мозоли на нежных ладонях уже не только отвлекали ее от прочих печальных размышлений, но и приносили серьезные неудобства. — Лишь бы найти какой-нибудь замок для отдыха и укрытия.

    — Замок? О чем вы, мадонна? Нам надо радоваться, если мы найдем хоть одну чистую и свободную от трупов хижину! Да в любом замке их будет, возможно, еще больше, чем в этих паезанских каменюках. Ходили же слухи во Флоренции, что иные сеньоры принимают в своих замках напуганных черной смертью крестьян. Так что там и преставились все вместе — и господа, и слуги.

    — Не хотите ли вы сказать, что нам придется ночевать в крестьянском доме, мессер?

    — Все, что я хочу сказать, — он сердито ткнул коня упрятанной в металл ногой и тот, фыркая, тронулся, направляемый хозяином с обочины через поле, — я уже сказал. Нам надо благодарить бога или дьявола, если я сейчас смогу отыскать хибарку без трупов. А то боюсь, моя донна, нам придется спать под деревом где-нибудь в оливковой роще.

    — Под деревом? Вы хотите сказать — на земле? Как звери?

    — Вот именно. Как звери. С этой мыслью я вас оставлю и пойду посмотрю, навестила ли эти земли чума.

    — Но мессер…

    Ее возглас остался без ответа. Неучтивый кавалер уже съехал на поле, безжалостно топча зреющую пшеницу. Дама еще долго смотрела ему вслед, потом стащила перчатки, бросив их на подушку седла, и откинула вуаль, вытаскивая из кошеля надушенный платочек с намерением утереть пылающее лицо. С губ ее сорвался тяжелый вздох. Когда она соглашалась, в сумбуре раннего утра разбуженная самым неучтивым способом проникшим в ее теперь неохраняемые покои мужчиною, оставить постылый, не родной ей город и последовать за ним — почти незнакомым ей, виденным несколько раз во время прогулок вдоль Арно и на приемах в Синьории, куда ее неизбежно вызывали, как немую представительницу северной аристократии — знала ли она, как это будет тяжело и унизительно? Нет, и даже представить себе не могла, что кто-то может обращаться с дамой столь резко и некуртуазно.

    Жизнь ее в последние месяцы не была весела: горе от гибели отца, незаслуженно и с чудовищною жестокостью забитого озверевшею толпою в Венеции в начале зимы под предлогом диких обвинений в колдовстве и намеренном заражении города чумой еще не улеглось в ее душе — тем более, все произошло на ее глазах. Ее спаситель и тюремщик вывез ее оттуда, спрятав в своем поместье под Флоренцией, но лишь после девице пришло в голову, не с умыслом ли была подстроена эта страшная сцена, и стоило ли им, сошедши с корабля, вступать с триумфом в уже замерший в тяжком молчании город.

    Но отступать было некуда: она была обещана юноше, предварительный договор был заключен, приданое обсуждено, и ждали лишь благоприятной для венчания даты, которой так и не суждено было определиться — чума захлестнула и цветущую Тоскану ранней весной, когда фруктовые деревья только начинали зацветать, а ее жених со всеми домочадцами под покровом ночи сбежал в Милан, в свое родовое гнездо и под протекцию архиепископа, что, по слухам, приказал замуровывать зараженных в их собственных домах и оставлять там умирать в одиночестве, без покаяния и отпущения грехов, дабы предотвратить распространение болезни.

    О ней попросту забыли, а когда юная Россана обнаружила, что и слуги, почуявшие отсутствие хозяина и, следовательно, задержку платы, стали один за другим исчезать, пока и последние две служанки, заверявшие ее в полнейшей преданности, не сбежали вместе, прихватив все ее неименные украшения — она кое-как оседлала коня и явилась пред очи флорентийской Синьории с просьбой дать ей провожатого для возвращения на Север, в родное гнездо. В этой просьбе ей не было отказано напрямую, но совет Восьми взял ее под опеку, вынудив переехать в город и ограничив передвижение несколькими прогулками по набережной и походами в церковь. Это было самое настоящее заключение, хоть и удобное и соответствующее ее положению. У нее опять появились служанки, новые платья, украшения и даже тайные воздыхатели. Впрочем, замужества ей никто не предлагал, а если и предлагали, то лишь почтенные вдовцы и люди недостойные и стоящие сильно ниже ее по рождению — выходцы из «жирного народа». Да и прежней договоренности никто не разрешал.

    Россана продолжала считать себя обрученной, ждала окончания волны заражений и молилась, чтобы дожить до того дня, когда можно будет вздохнуть спокойно. Но такого не произошло, и новый ее оплот постигла та же судьба, что и поместье жениха под Флоренцией. Слуги разбежались, иные умерли прямо во дворе, и Россана стала бояться выходить даже на прогулку в сад. Мессу она давно не посещала: лишь молилась, заслышав похоронную процессию, во время которой отпевали всех умерших в квартале за сутки граждан. Еда почти кончилась, фрукты в погребе гнили, хлеб зачерствел, и что с этим делать, Россана не знала.

    А потом явился он — вытащив ее из кровати самым возмутительным образом. Даже не потрудившийся выйти, пока она одевалась. Разворошивший собранный ей узел с одеждою и безжалостно выкинувший все, что, по его словам, «могло отяготить лошадей». Надо отдать ему должное — почти обо всем ее «спаситель» позаботился сам: во дворе мирно топтались, тычась мордами в кипарисы, его вороной дестриер свирепой наружности и милый небольшой темногривый светлый хобелар, видимо, предназначенный ей. Хобелар, как позже выяснилось, оказался женского пола, что ввергло Россану в сомнения — а не будет ли это помехой в их путешествии — злой вороной не внушал ей доверия. В ответ на робкие ее намеки на столь неприличную для дамы тему ее похититель только небрежно фыркнул:

    — Ни мой конь, ни я, мадонна, не потревожим вас своим непристойным вниманием. Можете быть на сей счет совершенно спокойны. Я не для того вас задумал отсюда увезти, чтобы ронять с лошади или докучать вам. Я не воздыхатель из тех жирных молодчиков, что вечно околачиваются у вас под окнами и нанимают менестрелей, что мешают досужим соседским старухам спать, бренькая слащавые канцоны о любви и взамен получая украшением бархатных беретиков содержимое ночных горшков. Нет, синьора. Я отвезу вас домой. Можете считать мою услугу запоздалым ответом Флоренции на вашу просьбу. Эта восьмерка заплывших кабатчиков и торгашей держит вас тут как разменную монету, опасаясь вторжения с севера. А я люблю войну, мадонна. Мне она на руку — без нее я дохну. В этом городе без осад и угроз становится невыносимо скучно. Поэтому-то и надо вас отсюда убрать. Вам тут не место. Летите домой в теплое гнездышко — звенеть на арфе и гулять по паркам, в которых под деревьями не валяются трупы, и где не бродят эти пугала — чумные доктора. Если вы согласны ехать — нам стоит поторопиться. У «жирного народа» по воскресеньям сладкий сон, но они подозрительны, как и полагается быть плебеям.

    На эту длинную речь Россана не нашлась, что ответить. Навязавшийся в спутники малознакомец с очевидностью ею не восторгался и тоже — как и другие люди в городе — воспринимал ее как вещь, которую надо передвинуть или спрятать из политических соображений. Это почему-то сильно задело ее, несмотря на то, что она, привыкшая быть благовоспитанной и любезной, частенько, особливо в вынужденном своем заточении, грешила тем, что была не в меру язвительна и холодна с неудачливыми и такими нелепыми в своей неуклюжести поклонниками. А тут — неприятный, грубый мужлан, который мог даже быть вовсе не рыцарем, которых в своих размышлениях представляла себе Россана, так в открытую ее унижает!

    — Вы меня презираете, мессер! — сквозь непрошеные слезы пробормотала она, кутаясь в покрывало, в которое вынуждена была завернуться, когда он, без стука проникнув в спальные покои, грубо выдернул ее из постели за руку, нисколько не смущаясь ее наготы, мало прикрытой кружевной сорочкой. Он даже не пытался опустить глаза долу, как, бывало, делали ее братья, застав их с подругами в ручье. Он просто смотрел. Не поедал ее взглядом, не краснел, не отворачивался, словно перед ним была не пятнадцатилетняя дева на выданье, а морщинистая матрона лет пятидесяти. Словно ему и дела не было.

    — Я не презираю вас, мадонна, но и пресмыкаться перед вами не стану. Я вам не отец, не брат и не паж. Если вы решите ехать — а решать надо сейчас, без томлений, празднословья и потери сознанья — то вам стоит одеться и собраться, и принять все вышесказанное мною. Берите с собой только самое необходимое. В нашем странствии главное — скорость. Надо было бы каждому ехать одвуконь, но это может привлечь слишком много внимания при выезде из города. Авось, сможем найти лошадей и по дороге. Есть у вас предпочтения на предмет седла? Если вы едете, конечно, благородная мона Россана.

    — Да… мессер, я хочу изъявить вам свою глубочайшую благодарность…

    — Не надо. Просто оденьтесь.

    Россана мрачно кивнула тогда и кратко сообщила о том, где рыцарь сможет найти ее женское седло, специально заказанное еще отцом частью ее приданого для увеселительных прогулок с будущим мужем. Все прогулки, свершенные на этом злополучном венце творения северного искусного шорника, что даже подушку умудрился разукрасить ее вензелем и цветочными узорами, были не впрок и в большинстве своем весьма удручающими.

    Пока он искал седло и прилаживал его на кобылу, Россана с трудом влезла в единственное платье, что была способна затянуть сама: вишнёвого бархата с завязками спереди. Увы, оно совсем не подходило для прогулки верхом, да еще по такой теплой даже для мая погоде, но выбора у нее не было. Не просить же ей рыцаря затягивать шнуровку на спине!

    С прическою вышло не сильно лучше — сама Россана убирала волосы редко и все, что могла — это заплести длинные золотисто-рыжие волосы — ее гордость и предмет зависти черноволосых подруг. Даже епископ Тосканский заметил ее всегда укромно убранные в церкви под повязку локоны на одном из городских изящных собраний и провозгласил ей и ее нареченному приличествующий для священника каламбур, что молодая пара — как два луча света, сошедшие, чтобы осветить мрак, царящий среди черни, и что дети у таких благородных отпрысков знатных семейств наверняка будут подобны ангелам. Россана тогда покраснела и была польщена, а епископ, заметив заалевшие щеки, добавил, что нет лучшего украшения для молодой девы, чем ясный взгляд и румянец скромности, а уж если она еще и светловолоса и синеглаза, то во всем ей стоит подражать деве Марии и избрать своею покровительницей Богородицу, даром что она точь-в-точь напоминает известные изображения тосканских маэстро фресок.)

    Перевивая толстую косу жемчужной ниткою и убирая подколотое к затылку плетение под повязку с вуалью, Россана вдруг вспомнила, что именно тогда, на собрании, и увидела впервые сумрачного наемника Жоффруа из рода Аттендоло, недавно начавшего активно захватывать власть в Милане. Рыцарь этот показался Россане сомнительным приобретением, и оно не вызвало у Россаны ликования — уж очень неприятна была мысль о том, что подобный господин будет маячить у нее перед глазами и в будущем смущать дам ее двора. Грубый и мрачный воин не станет украшением изысканного общества, а его одобрение ничем ей не польстит.

    Если Жоффруа угодно держать его при себе — это его право сеньора. Ей же нет надобности знать и помнить о всех вассалах мужа. Да и был ли он вассалом? Россана однажды осведомилась у нареченного, какими узами связан с ним пришлый наемник, и в ответ получила лишь пренебрежительное фырканье, в который раз с огорчением убедившись, что для Жоффруа обычаи предков значат так же мало, как для нее самой — споры и сплетни служанок на кухне. Как выяснилось в дальнейшем, наемник покинул ее жениха и не последовал за ним за стены Милана, хотя там было надежнее и безопаснее. И то был единственный человек — в отличие от ее суженого и слуг — которому хоть сколько-нибудь было дело до нее самой. Грубый, неотёсанный — благодаря ему Россана изнемогала от жары и усталости на дороге, но не иссыхала безжизненным телом где-нибудь под кипарисами уделенной ей Синьорией обители.

    Спутником он оказался столь же невыносимым, как и похитителем. За все время пути он заговорил с Россаной лишь трижды — два раза резко указал ей на то, что кобыла могла бы ехать и быстрее, если бы не дамское седло, и только раз спросил, не упарилась ли она в своем венценосном облачении. На попреки Россана предпочитала не отвечать, а вопрос об одеянии показался ей слишком непристойным, особенно после того, как рыцарь перетряс ее поклажу, увязанную в узел по его указанию, и лишил свою будущую спутницу всякой возможности переменить платье. Он дозволил взять с собой только драгоценности, золото и несколько дорогих ее сердцу мелочей, неодобрительно качая при этом головой и глядя на нее так, словно всерьез сомневался в ее рассудке. Обиженная не на шутку, Россана набросила на лицо вуаль и всем своим видом демонстрировала, что ему надлежало испросить прощения и как-то загладить свою вину, но, похоже, рыцарь таковых намерений не имел.

    С того момента как они тронулись, он и не смотрел на нее и ехал не подле по правую руку, как надлежит галантному кавалеру, а впереди, заставляя Россану кашлять от пыли, что поднимал копытами его дестриер. Лишь после того как они выехали из города, взяли правильное направление и ступили на дорогу, ведущую, как она помнила, к Болонье, всадник на вороном придержал коня и коротко бросил ей, что худшее позади и что у гвардии от чумы, по-видимому, усохли мозги, если они оставляют въезд в город без присмотра с раннего утра. Только в тот момент Россана поняла, что они могли быть и остановлены, блюди стража, как ей и полагалась, портон Аль Прато, — крепостные ворота, которыми было положено начало строительства шестого круга стен вокруг «Цветущей». На ночь решетки были опущены и отомкнуть их мог бы только ключник, что был на стороже с заката до рассвета со строгим наказом не выпускать и, особенно не впускать в город никого без особого распоряжения или именной грамоты с печатью Совета Восьми или иных начальников.

    Но то ли бдительность стражей ворот была поколеблена чумою, то ли здоровых людей попросту не хватало, и любая простая работа теперь виделась одолжением а не обязанностью, да только ворота были настежь открыты, и никого возле не оказалось. Спутник Россаны пробурчал себе под нос, обращаясь скорее к коню, а не к ней, что Джанлеоне, как и следовало ожидать, перебрал браги и спит, что им было на руку. Видимо, он был знаком с ключником. Они беспрепятственно выехали на дорогу, ведущую, согласно названию ворот, к Прато и проскакав в темпе (Россана с трудом удержалась в седле — дамская подушка предназначалась для неспешных прогулок шагом в беседе с приятным кавалером, а не для рассветных побегов из зараженного города с наемником) несколько времени, свернули в поля и взяли правее, на север.

    Они проехали Прато, огибая его дальше к северу. К полудню и Болонья осталась в стороне, а они медленно, но верно, избегая городов, двигались к родному гнезду Россаны — Савойе. Но день клонился к вечеру, да сил у отчаявшейся наездницы уже не осталось. Оставалась только довериться Господу и здравому смыслу ее спутника. Насчет последнего Россана пребывала в сомнении. Вот и сейчас — непостижим ее уму казалось, что он бросил ее одну, на дороге. Россана еще раз вытерла собственноручно расшитым шелком платком горящий от долгой тряски лоб и упрятала его в кошель.

    Неожиданно кобыла занервничала и грациозно переступила с одной ноги на другую. Россана оглянулась и обомлела, уронив перчатки в белую, словно мука, пыль. Позади нее из оставленного ими недавно края приближались четверо — все в белом, со странным, с неизвестным Россане гербовым знаком на знамени: небелёным лоскуте с красными полосами.

    Подошедшие молча воззрились на деву на коне. Один из них нагнулся, чтобы поднять упавшие на дорогу перчатки, но не спешил отдать их Россане. Она же с ужасом заметила, что под белой хламидой у нагнувшегося проступали кровавые полосы, а в руках странники держали плети о трех хвостах. Она слышала о таком. То были флагелланты — воинствующая секта, все больше распространявшаяся по разоренным болезнью опустевшим городам. Они проповедовали аскезу и истязали себя бичами дабы возвернуть к италийскому народу лик божий. Красное на белом. Кровь на полотне.

    Россана дрожащей рукой опустила на лицо вуаль — незачем им было видеть ее — и тронула поводья, не зная, куда ей теперь ехать. Мужчины зашептались, и, растерянная, она услыхала «…дева-чума, в красном одеянии… Она въезжает в селения на мертвом коне, и всюду за нею следует черный ангел смерти, увлекающий заблудших, которых она коснулась бледной своей дланью, в ад. Мы знаем их, братья. Праведный да узрит истину и будет ему дана власть остановить смерть…»

    Россана побоялась пустить лошадь рысью, потому что не столь искусной наездницей она была, да и седло не позволило бы ей ускользнуть от безумцев. А те наступали — зловеще бормоча под нос: «Дева-чума, дева-смерть. Мы знаем тебя. Мы сожжем твою гнилую плоть, и вернется радость в наши земли.» Один из них нес факел, обмотанный опаленной ветошью — и вот уже стукнул кремень о кресало, и искры перебежали на трут — в темноте заклубился беловатый дым, и запахло серою. Неужели они посмеют тронуть ее? Пугливая кобыла дернулась, а Россана зашептала про себя молитву и закрыла глаза. Ушей ее достиг дробный топот копыт по земле — неужели он подоспел вовремя? Она не смела глянуть назад и только слышала возгласы боли и шум, лязг металла, рассекающего воздух. Потом все смолкло.

    — Ваша правда, мадонна. Не стоило мне вас оставлять. Едемте, пока не подоспели другие помойные крысы. Эти уже вам не повредят. Простите меня.

    Россана подняла ресницы и увидела, что пыль на дороге свернулась, залитая кровью ее обидчиков. Край ее платья и ноги кобылы тоже покрылись крупными алыми каплями. На вишневом бархате это было почти не видно. Но Россана знала, что она запятнана, чувствовала в пряном воздухе медный густой запах крови. Ее спутник поравнялся с нею, оттирая меч куском плаща одного из флагеллантов. Тряпицу он бросил в заросли маков на обочине, а отчищенный клинок убрал в ножны.

    — Едемте. Надвигаются сумерки, а кто знает, кого еще носит на этой забытой богом дороге. Я нашел нам убежище.

    — Спасибо вам, мессер.

    — Не надо быть рыцарем, чтобы кромсать падаль. Не стоит вам меня благодарить. Прислушайся я к вашим упрекам ранее, не возникло бы нужды в этом, — он кивнул на распростертые на дороге тела и тлеющий, уже гаснущий факел. — И не мессер я — просто бродячий пес.

    — Я все собиралась спросить, как мне вас величать.

    — Зачем вам меня величать — кто я вам? Да и величия во мне нет. Но если вдруг случится такая надобность — Псом и зовите, как делали многие до вас.

    — Но мессер — разве это христианское имя?

    — Христианское или нет, имя или прозвание, — какое есть. А другого имени нет мне на этой земле — от фамильного я отрекся, а иного не заслужил.

    Россана кивнула и последовала за черным всадником на узкую протоптанную его конем тропу в пшенице. С востока набежали сизые облака, поглотили закат, и когда они добрались до дальней хижины на краю села, их накрыло серой полосой дождя.

    Пес завел коней под навес, ютящийся возле низкой каменной постройки, где в кормушке были заготовлены душистые пуки травы. Россана стояла, трепеща и не смея зайти в дом, то и дело отводя промокшую вуаль от лица. Спутник ее, закончив привязывать лошадей, сам прошел, нагнувшись, в дверной проем, поманив Россану за собой. В доме было темно, и пахло скисшим молоком и гнилью.

    — Разжигать огня не будем. Неведомо кого может он привлечь. А на сегодня нам достаточно приключений. Тут есть немного фруктов и солонина, если вы голодны, мадонна. И кувшин с водой — я набрал ее из ключа, что нашел в оливковой роще. Немного, но позволит нам дожить до завтра.

    — Я не столь хочу есть, как пить. И я утомилась.

    — Вам непривычно такое путешествие, я понимаю. Сейчас мы здесь, чтобы отдохнуть. На лавке там есть свежая солома — я взял ее из сарая. Тут… не было трупов, если вас страшит зараза. Обитатели покинули этот дом. Вам надо поспать.

    Россана напилась вдоволь из кувшина — вода показалась ей слаще любого тонкого вина и поела немного фруктов — солонина не внушала ей доверия. Рыцарь ел жадно, временами бросая на деву сумрачные взгляды из-под копны прилипших ко лбу волос. Лицо его, как Россана заметила еще во Фьоренце, было покрыто множественными шрамами — следами давних битв или сражений на ристалище — кто мог это сказать?

    В который раз Россане подумалось, что лекари в их землях настолько невежественны, что любая дева, владеющая иглой, могла бы залатать рану куда искуснее, чем любой из этих ученых мужей. Но женщинам не дано было врачевать, а тех, кто вопреки учению церкви, пробовал себя на этом поприще, наказывали столь жестоко, что другим, даже и владеющим тайным знанием заживления ран с помощью металла и трав, было слишком страшно выдать себя. «Ворожеи не оставь в живых» — так сказано в Священном Писании, в книге Исхода. И все же порой Россане приходили в голову такие мысли — о несправедливости и тщете иных заблуждений. Как сейчас, когда глядела она на темное от загара лицо рыцаря и его шрамы, один из которых был особенно жуток — от давнего ожога. Не потому ли не захотел он разжигать огня? Пес — как он сам назвал себя, — заметил ее взгляд и нахмурился, если возможно было так сказать о его вечно сумрачном челе.

    — Вы бы ложились, донна. Уж стало совсем темно.

    — Это от дождя, мессер. Но вы правы, стоит лечь.

    — Стоило бы просушить одежду. Здесь сыро и плохо нам будет, если вы заболеете.

    Россана заалела от его слов. Платье и впрямь вымокло, и прилипло к нижней рубахе. Но негоже ей было разоблачаться при постороннем мужчине! Это поставит под сомнение ее честь, а узнай об этом потом ее нареченный, кто знает, не усомнится ли он в ее непорочности. Рыцарь словно услыхал ее мысли и коротко произнес:

    — Да полно вам. Не буду я смотреть. Если вам так конфузливо в моем обществе, могу уйти к лошадям — заодно и пригляжу за окрестностями. Да и мне там будет покойнее.

    Не глядя более на нее, он встал и вышел. Россана с облегчением вздохнула, сняла влажную повязку и принялась расшнуровывать корсаж. Распустив завязки, она скинула тяжелое платье, развесила его на протянутой от крюка у двери к стене веревке. Распустила растрепавшуюся косу, убрала в кошель жемчужную нить и устроилась на лавке, накрывшись мокрым плащом. В горнице было зябко, чулки Россаны леденили ноги, а в душе чем дальше, тем больше разрастался стыд за то, что она вынудила доброго рыцаря ночевать в стойле. Но выйти и пригласить его в дом, она не решилась. Усталость взяла свое, и Россана задремала.

    Пробудилась она от потрескивания огня, почувствовав, что согрелась. Россана приоткрыла глаза и увидела, что большой очаг растоплен, ее плащ занял место на веревке, рядом с верхним платьем и повязкой, а сама она до плеч укрыта сухой, плотной тканью незнакомого ей светлого плаща. Рыцарь возвратился и сидел теперь у огня, отхлебывая что-то из фляги и искоса наблюдая за ней. Ей стало неловко и жутко.

    По крыше барабанил дождь и поэтому выгнать своего спасителя на улицу она бы не смогла. Прозывается он Псом или нет, не дело вынуждать его коротать ночь в холоде, в обществе коней.

    Россана вздохнула и притворилась, что крепко спит, кожей чувствуя на себе его пристальный взгляд. Негоже ему так пялиться на чужую невесту — нареченную его сеньора, хоть бы и бывшую. А не будь она обещана другому?

    От всех этих мыслей дремота почти покинула ее, а душу затопил стыд и злоба на рыцаря — за неловкость их положения и мятеж, что вызвало в ней его внимание. Россана знала, что благородной деве не пристало гневаться, что украшение девы — снисходительность к мужеским повадкам и томлениям плоти, ибо для них это часть естества, но сколь не пыталась она утихомирить свой разум, тем больше тонула в растерянности, желая оборвать этот молчаливый диалог, возникший против ее воли. Нет, он не рыцарь. Благородный муж не стал бы искушать ее взглядами и даже присутствием. Галантный кавалер отворотил бы свое лицо, подкрепляя себя молитвою в стремлении уберечь и себя и даму от греха. А этот наемник так смотрит, словно… Словно имеет на это право.

    Россана повернулась на лавке и натянула на себя ткань. И почувствовав на себе его запах — незнакомый, терпкий, мужской, дразнящий, в растерянности замерла. Выходит, единственное сухое одеяние, извлечённое, вероятно, из его сумы, он отдал ей? Не стоило его все же судить так строго. Россана словно от жары приспустила одолженный плащ до плеч, выпростав руку поверх ткани, убрав с шеи волосы и открывая затылок. Как говорила ей ее балья — девы — цветы, а юноши — мотыльки, порхающие вокруг. А однажды найдется и мужчина. Тот что не станет увиваться понапрасну, а попросту сорвет цветок и станет первым и законным его хозяином. Если она цветок — то стоит ли противиться взглядам? Разве не за тем бог создал сады, чтобы ими любоваться?

    Эта мысль успокоила встревоженную деву и приманила обратно спугнутый ее сон. А неназванный рыцарь так и провел ночь, то впадая в забытье, то глядя на нежную шею под копной золотистых кудрей и время от времени подбрасывая в ненавистный огонь — почти такого же цвета, что и ее локоны — еще дров, чтобы его дама не замерзала.

    ***​



    Санса дочитала главу и зябко поежилась — в исповедальне стало еще холоднее, а свеча начала тревожно вспыхивать — верный признак того, что собралась потухнуть. Это была уже вторая по счету, и надо было встать и пойти в церковь за следующей порцией, тем более Сандор еще не вернулся.

    Идти в холодный темный зал Сансе страшно не хотелось, но выбора у нее не было — или сейчас, пока исповедальня еще таит в себе заветный огонек, или по факту во мгле, что вскоре затопит и ее убежище. Она оставила пламя гореть и вышла из кабинки, торопливо направившись к ближайшему алтарю за новым источником света. Пересекла центральный проход, больно ударившись бедром об угол скамейки, все думая о Россане из книги и дивясь сходству их имен. Все же этот фолиант попался ей не просто так — словно он давно ждал ее там, на полке матери-настоятельницы. Что же будет дальше?

    Санса чувствовала смутное сходство событий из книги и ее собственной жизни. Насильники — флагелланты, чума — и их неведомый Морфей, ее спутник… Спутник и тревожил Сансу. Ей было неловко читать о том, как сумрачный Пес смотрел на спящую деву, потому что в голову тут же полезли мысли о том, что Сандор подглядывал за ней, пока она раздевалась. Это было мерзко и нечестно. Ее словно окунули в черный гнилой канал — чужих взглядов, желаний, похоти, облепляющей кожу подобием тумана — бог знает, что он себе думал, глядя на нее.

    Сансу передернуло. Липкие руки на бедрах, разодранный подол платья — оборванная молния короткой куртки, непонятный экстаз, хриплый шепот в ухо, обжигающий кожу: «Теперь ты моя — навечно. На тебе мое клеймо…» Он тогда укусил ее за мочку, продрав нежную плоть насквозь. Как омерзительно может быть чужое вторжение! Когда не столько смотрят, когда срывают, беззастенчиво, нагло, по праву первенства. Все они одинаковые, все хотят одного — и никому нет дела…

    Санса почти подпрыгнула, углубленная в свои мысли, услыхав колоколом разнесшийся по церкви стук. Три раза — и еще четыре. Это был он, Сандор. Он возвратился. Она торопливо бросила свечи на скамейку и зашагала как можно тише к заложенной доской двери. Шепотом переспросила: «Кто тут?» В ответ ей из-за гладкой поверхности дерева послышалось: «Я. Дело сделано. Второй отправился за первым. Не бойся». Санса вынула из петель доску и Сандор толкнул ее снаружи, входя в церковь и превнося с собой запах стоячей воды и глициний.

    — Ну что, жива?

    В его тоне ей послышалась насмешка, даже издевка. Санса вздернула подбородок и не глядя на него, бросила:

    — А ты что думал, что меня тут сожрут призраки? Или статуи кондотьеров оживут и сползут с надгробий? Я все же не дитё, церквей не боюсь!

    — Ясный перец, не боишься — ты же почти монашка!

    — Никакая я не монашка, — сердито отпарировала Санса. Час от часу не легче. Вот значит, как? Монашка!

    — Да ладно тебе — я просто пошутил. Есть будешь? Я нашел фокаччу в одном баре и холодный кофе — из тех, что продают туристам втридорога выдавая его за американо со льдом.

    — Не знаю. Ну, если тебе не жалко… а с чем фокачча?

    — С оливками, кажется. И еще тебе конфетки, для увеселения. — Он сунул ей знакомую желтую коробочку, на этот раз благоухающую цитрусовыми.

    — Что я тебе — трёхлетка — конфеты мне таскать? Ты лучше расскажи, что случилось там…

    Сандор казалось, растерялся от ее резкого тона, но потом насупился и, взяв с алтаря свечу, зажег ее своей выпендрежной зажигалкой.

    — Да и рассказывать нечего. Догнал его у мостика — он там решил перекурить, старый пень. Говорят же — курение убивает. Вот воистину.

    — Как это произошло?

    — Да никак. Он сам все сделал. Увидел меня, оступился — и рухнул в канал возле поворота к станции. Он не умел плавать… А я не стал нырять и спасать его. Только и всего.

    — Ты стоял и смотрел, как он тонет?

    — Да. Я должен был удостовериться, что он мертв.

    — Ты прям как судебный врач, — ехидно бросила Санса.

    — Да что с тобой? Уходил — была одна девочка. Вернулся — словно подменили. — сокрушённо промолвил Сандор и потер пальцами лоб.

    — Я не девочка тебе. И ничего такого, — сказала Санса глядя на его здоровенные ручищи и вспоминая, — от чего спина ее покрылась мерзкими холодными мурашками — как хрустнула под этими ладонями шея молодого каннибала.

    — Хорошо, — устало бросил он. — Ты мне не девочка. И вообще ты мне никто. На тебе еду и ложись. Переночуем тут — не хочу светиться и шуметь сейчас. Завтра разбужу рано, учти — не зарывайся в свой средневековый бред и спи. Я устроюсь в другой кабинке — на той стороне. Пока!

    Он резко развернулся и застучал ботинками в сторону противоположного угла, где было еще две исповедальни — как раз под гробницей очередного гонфалоньера, верхом устремившегося в вечность.

    — Сандор, постой! Спасибо!

    — Не за что. Я же должен был оправдаться за свою дурь. Прости, что навел на тебя насильников. И прости, что смотрел на тебя. Я забыл.

    — Что?

    — Что я тебе не ровня. Счастливых снов.

    Он зашел в кабинку и задернул за собой черную занавеску, отрезая свое пространство от Сансы и всего, что с ней было связано. Она развернулась и уныло побрела к своей исповедальне. Как-то гадко получилось. Она не хотела ничего такого говорить, но оно как-то само, помимо ее воли, вырвалось. После этой беседы даже читать не хотелось. Как-то последняя глава ввергла ее в совершенно неправильные настроения. Если так будет продолжаться, она, пожалуй, будет брошена прямо на улице — и там уж ей останется только жалеть — и читать.

    Санса залезла в свою исповедальню. Свеча уже догорела. Зажигать новую она не стала. Только села на скамью и принялась медленно есть, наощупь запуская руку в бумажный промасленный мешок и отщипывая кусочки фокаччи. Покончив с лепешкой с оливками, она добралась до кофе, ломая ногти, с трудом отвинтив крышку стеклянной бутылки (что угодно, только не обращаться за помощью к Сандору) и почти залпом выпила сразу половину, уже не заботясь о том, что от кофе могут потом возникнуть проблемы со сном — она, как истинная итальянка от капучино только крепче дрыхла.

    На дне мешка обнаружилось миндальное пирожное. От этой находки у Сансы навернулись слезы. Как мерзко она себя повела — а он-то даже о сладком для нее позаботился! Но просить сейчас прощения было еще хуже, чем промолчать. Поэтому она, утирая нос рукавом Сандоровой ветровки, доела добытый им ужин и кое-как устроилась на неудобной скамье. Надо было спать. Непременно и поскорее. Санса уже была согласна и на монстров, и на насильников -лишь бы не думать больше о Сандоре и о том, как он задернул ей в лицо занавеску — с искаженным от обиды лицом. Да — он ей не ровня. Она — неблагодарная дрянь, а он так старался ей угодить. Он убил из-за нее человека, — даже двух, а она только шарахалась от него, как от прокаженного, да еще и колкостей наговорила!

    Мучаясь от стыда и глотая льющиеся в горло слезы, Санса задремала, сердито спихнув виноватую во всем книгу под лавку. Во сне он все отворачивался от нее, досадливо, сутулясь, как наказанный ребенок и садился на черного коня, чтобы покинуть ее — навсегда. Санса всхлипывала и еще сильнее вцеплялась в соскальзывающую ветровку, которая в конце концов таки сползла с ее плеч под скамью и накрыла безымянный, таящий в себе все то, что хочет и что даже не готов найти жаждущий читатель, фолиант — под курткой он был почти незаметен и не нес в себе больше той смутной угрозы, что прячет в себя книга, которую читаешь впервые, не зная окончания и уповая, на свой страх и риск, что она приведет тебя если не к счастью, то хотя бы к надежде на него.
     
    Последнее редактирование: 8 май 2017
  17. Морской анемон

    Морской анемон Знаменосец

    Приключения мадонны и мессера захватывают меня все сильнее.
     
    fiolent и Maellon нравится это.
  18. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Вы не поверите. даже меня. Писанина со стилизацией, поначалу так выматывающая, в процессе захватила. Потом с трудом обратно переключилась.)
     
    Aksinija и Морской анемон нравится это.
  19. Maellon

    Maellon Оруженосец


    Саша очень любит книги
    Про героев и про месть,
    Саша хочет быть героем,
    А он такой и есть.
    Саша носит шляпу,
    В шляпе страусиное перо,
    Он хватает шпагу
    И цепляет ее прямо на бедро.

    Саша бьется на дуэли,
    Охраняя свою честь,
    Шпагой колет он врага
    И предлагает ему сесть.
    Он гоняет негодяев
    Хворостиной, как коров,
    Саша раздает крестьянам
    Негодяйское добро.

    Дамы без ума от Саши,
    Саша без ума от дам,
    В полночь Саша лезет к дамам,
    А уходит по утрам.
    Дамы из высоких окон
    Бросают лепестки,
    Он борец за справедливость
    И шаги его легки.

    Он поет под мандолину,
    И красив, как Аполлон,
    По латыни Саша может
    Говорить, как Цицерон.
    Он не знает, что такое
    Неприступная стена,
    Саша взглядом на охоте
    Убивает кабана.

    Мастер слова и клинка
    Он глядит в свою ладонь,
    Он пришел издалека
    И прошел через огонь

    В.Цой и Кино. Саша
    Мост Свободы

    Он долго не мог заснуть. Все думал о том, что она пережила, и было ли ее странное агрессивное поведение следствием того, что случилось. Пытался представить себя на ее месте — и не мог. Что может чувствовать женщина, когда на ее тело кто-то посягает, он не знал. Поэтому представлял себе что-то немыслимо уродливое, растущее изнутри подобием ядовитого гриба или облака после атомного взрыва, что продолжает убивать все выжившее вокруг, когда трагедия уже позади. После нападения Санса казалась ему испуганной, но вполне адекватной, разве что дергалась от прикосновения. Теперь же она смотрела так, словно Сандор и сам участвовал в той безобразной сцене — на стороне каннибалов. И это было до чертиков обидно.

    В каком-то смысле Сандор полагал, что он такое отношение заслужил из-за того, что как дурак таращился на нее с моста (никогда не бери чужое — он почти это забыл, а смотреть на такое было все равно что своровать), и особенно потому, что по небрежности и невнимательности навел на нее тех двух уродов.

    Сандор мнил себя осторожным и внимательным — а тут все было как в дурных анекдотах или третьесортных ужастиках, что он смотрел в общей зале по ночам, когда настоятель был в отъезде, а остальные братья делали вид, что они слепые и глухие, потакая «сыну полка» в его юношеских слабостях. В таких фильмах глупая блондинистая главная героиня непременно тащилась в какой-нибудь сырой вонючий подвал, откуда доносились странные звуки, или же, забыв взять ключ от дома, шла в полночь на задний двор, захлопнув дверь — и при любом раскладе непременно ее поджидали какие-нибудь особенно мерзкие склизкие монстры, что одновременно хотели и сожрать ее, и попользоваться ей. Была и другая разновидность сюжета — где истерические мамаши открывали в комнатах новорожденных младенцев окно в ночь, через которое милого и розового пухляша обязательно похищал вервольф или ведьма, причем последняя, разумеется, была нянькой, которую сама же мамаша и наняла.

    Сейчас Сандор чувствовал себе чем-то средним между блондинкой и кукушкой-матерью. Сам влез в неприятности, да еще и приволок их на порог единственного человека, до которого ему было дело. Не успей он — это было слишком невыносимо даже вообразить себе.

    Сандор покрутил головой и поздравил себя с тем, что, похоже, он влип глубже, чем представлял. Санса сидела у него в подкорке, и он терял последний разум, не говоря уже об осторожности, когда только собирался на встречу с ней. Это было скверно и в режиме редких встреч, а теперь, когда она вроде как очутилась под его протекцией, это наваждение могло только ухудшиться. В такой ситуации он едва ли сможет перестать о ней думать: ее близость сводила его с ума, а ее холодность — еще пуще. И все же это было чужое — следовательно, посягать на нее было недопустимо. Хорошо было бы прогуляться сейчас и растрясти беспокоящие его мысли — Сандор привык бродить, когда что-то его донимало. Но в кабинке-исповедальне спала (или не спала) она: неожиданно доставшееся ему сокровище — или проклятие?

    Все это было слишком сложно, слишком пронзительно — и у него не было ответов, но, похоже, появилась новая обязанность. Поэтому он кое-как устроился на короткой скамье и попытался заснуть. Сон не шел, зато неожиданно его посетила мысль, что, возможно, изнасилование — или даже почти изнасилование — похоже на то, что с ним произошло в пыльном дворике возле разожжённой отцовской жаровни четырнадцать лет назад. То, что с ним сделал Григор, когда в ход пошла сковорода и старый ящик из-под апельсинов. Если он помнит об этом до сих пор («А если забудешь, братишка, всегда можешь посмотреться в зеркало — и вспомнишь!»), и до сих пор ему сводит судорогой челюсть, словно снова и снова ему в лицо впивается огонь, пронзающий плоть тысячей раскаленных жал, то и ее теперь могут мучить возникающие поневоле картинки. Да — у него остался шрам, но ведь не все шрамы видимы — некоторые сидят внутри, и их не углядеть, но это не значит, что их нет.

    Сандор в сердцах пнул стенку исповедальни, и кабинка отозвалась неприятным треском. Стоило выбросить эту бредятину из головы и заняться планированием отъезда из треклятой Венеции. Лодка была найдена и сейчас, должно быть, мирно покачивалась на волнах лагуны возле иезуитского общежития.

    Изначально Сандор думал выбраться через Мост Свободы и проехать на материк через Местре — его родной дом, который в свое время угробил его никчемного папашу, с шестидесятых пахавшего на нефтехимическом заводе в Маргере и быстро сползшего в могилу, как только рак легких — обычное в тех местах заболевание — за него взялся. Ясный перец, если бы папаша еще и не бухал, как сволочь, пропивая большую часть зарплаты, то, возможно, рак бы не накрыл его так рано и не сожрал его так стремительно. За шесть месяцев с момента постановки диагноза он последовал за матерью, которую несколькими годами раньше тоже унес рак — груди. Сандору тогда было чуть больше двух, а Григор заканчивал первый класс младшей школы.

    Если бы мать не умерла, возможно, Григор бы не вырос таким, какой он вырос, хотя в душе (в этом Сандор сам себе боялся признаться) он в это верил с трудом. Григор всегда был странным и нервным — сколько Сандор себя помнил. С годами брат заматерел и обтесался, но начинка осталась прежней. А внутри у старшего брата всегда крылась бездна — и она вечно глядела на Сандора из глубины прищуренных пустых карих глаз, полуприкрытых длинными (отец говорил — доставшимися от матери) черными ресницами. Глаза эти обычно не выражали ничего — пока в них не начинали плясать желтые безумные точечки, напоминавшие Сандору искры от жарящихся каштанов — еще до истории с жаровней. Они вдруг становились заметными на радужке Григоровых глаз, и Сандор понимал — брату охота повеселиться, значит, пора было давать деру и прятаться поискуснее.

    А в квартале среди девок Григор считался красавчиком и с успехом пользовался этой молвой, пока не ушел в армию. Впрочем, и после, во время его кратковременных наездов или длинных отпусков (это было самое страшное — Сандор каждый раз надеялся, что ему удастся выжить) в доме вечно толклись бабы. Некоторые из них кидали взгляды и на подрастающего Сандора, но тот был еще слишком мал, а в четырнадцать он попал в монастырь — как раз когда Григор пропал без вести где-то на Ближнем Востоке. Со всеми своими шуточками, зажигалками и ресницами.

    А у него самого (в старом квартале говаривали, что он похож на брата — и Сандор перестал туда ездить, похерив имеющуюся там квартиру, куда они переехали, продав дом после смерти отца) и ресниц-то не было. По крайней мере, с правой стороны. И он помнил — помнил всегда. И ненавидел брата, и жалел его, и желал мучительно, до зубовного скрежета, чтобы тот выжил — потому что единственное, что реально имело значение — это месть. Когда-то он должен был освободиться от этой ноши. Сказать Григору, что он не хотел красть ту долбаную зажигалку. Он только взял ее на время! Есть же разница! Должна быть, по крайней мере.

    Но, видимо, на этот раз Сандору не удастся повидать родные места. Два дня назад он, как и собирался, пустился в разведывательный поход через автобусную станцию на пьяццале Рома на Мост Свободы — конструкцию времен Дуче, длиной почти в четыре километра, соединяющую Венецию с твердой землей.

    Протопав с километр вдоль лагуны, он уперся в первый блокпост — нелепое сооружение из двух военных грузовиков, перегородивших магистраль — по одному на каждую полосу движения. Помимо грузовиков (тот, что на стороне выезда, лежал на боку, как издыхающая лошадь, колесами в сторону города), мост был оцеплен металлическими оградками, полицейскими машинами и тройным рядом оранжевых конусов. Сандор глянул через барьер, направо, где бежали железнодорожные пути, подстроенные в пятидесятых годах Отточенто. Там все было решено проще: на рельсах банально оставили отцепленные вагоны, а вдалеке, у начала моста — или его конца, смотря откуда вести отсчет — зияли неуместной яркостью те же оградки и конусы, стыдливо перегораживая линию, ведущую на станцию Местре.

    Сандор не спеша дошел по пешеходной части моста до блокпоста. Можно было бы свободно идти и по проезжей части, благо магистраль была мертва. Но он привык тут бродить — и ночами тоже. Сандор любил этот мост, что соединял два мира: призрачную, странную явь Венеции — непонятного, несуразного города, словно выпавшего из другого времени, да так и не адаптировавшегося к действительности, задрапированного пестрядью маскарадного ширпотреба для туристов — и суровую реальность заводского пригорода Местре, где вы не встретите наигранно радостных лиц старожилов, потому что им не перед кем играть. Туристов в это предместье почему-то не тянуло, словно они за версту чуяли бесконечную усталость и отсутствие привычных стереотипов — «солнце, море, мостики, маски».

    Тут люди словно рождались уже стариками — и бледные лица заходящихся в страшном булькающем кашле детей смотрели на редкого проходящего мимо с непривычной тоской и укоризной. Это была обратная сторона медали, где на месте «орла» голубели футуристические башни и арки заводов в Маргере. Такие красивые и завораживающие — и такие смертельные.

    Сандор сплюнул, вспоминая привычный привкус зимнего воздуха в предместье. Гарь (ненавистная — непонятно почему больше: из-за напоминаний о давней «кастаньяте» или о последующих годах маеты и ожиданий брата), перемешанная в причудливом коктейле со стылой стоячей водой, легкая нота вывозимой раз в неделю гниющей помойки — и сигаретный дым. Вечная «Диана» или «Фортуна» — «веник», как цедил сквозь зубы Григор, куривший исключительно «Лаки Страйк». Дешевые сигареты, дешевые дома, дешёвые жизни — несколько по цене одной.

    «У курящих «Фортуну» в жизни явно не хватало удачи», — уныло подумал Сандор, разглядывая море вокруг себя. Лагуна тонула в туманном свечении, вдалеке слева синей фата-морганой плыли дуга и башни «Винилз». Сандор слышал, что на заводе начались неприятности — то ли кто-то проворовался, то ли опять шли «откаты» и подтасованные конкурсы, то ли что-то, связанное с экологией — это обсуждали монахи, в отличие от него самого, читавшие газеты (сам Сандор, когда ему не действовали на нервы каким-нибудь Петраркой или Леопарди, предпочитал комиксы). Давно пора. ПВХ, конечно, дело нужное, но цена вопроса Сандора не очень устраивала.

    Он отвернулся от загадочного вида на зловредное «сердце» предместья и уставился на мохнатый островок, что, казалось, дрейфовал вдоль правого края моста. Построек на этом поросшем ветлами, обвитыми плющом, кусочке почвы не наблюдалось, хотя по рассказам Сандор знал, что некогда там была церковь и монастырь бенедиктинцев, а сам островок назывался Сан Еразмо. Потом, в результате каких-то очередных пертурбаций и привезенных сюда мощей, имя поменяли на Сан Секондо, церковь и остальные постройки перешли к доминиканцам, а вскоре монахи и вовсе были выперты, уступив место хранилищу пороха, пока не началась очередная эпидемия чумы и туда не перенесли лазарет, где заболевшие благополучно вымирали.

    Вот где им надо спрятаться — на этой поросшей лесом коленке. Сидеть там, смотреть на море и наслаждаться компанией. Если бы еще Санса могла — или хотела — это себе позволить… То, что видится раем для людей, желающих остаться друг с другом наедине, вполне может обернуться адом для двоих, которым во всей Венеции не хватало места, куда бы подальше разбежаться. Или схлопнуться — и потом разбежаться.

    Сандор сам не заметил, как сплющил зажатую в кулаке свечу. Как она смотрела на него! Будто он собирался и ей свернуть шею. Словно он не защищать ее рванул, не разбирая дороги, каким-то шестым чувством приволоченный к мосту Академии, а напротив, хотел присоединиться к насильникам-людоедам. Исходно он шел за припасами на Санта Маргериту, в небольшой супермаркет, который возможно было как-то взломать через черный ход, но по волшебству (или это была его треклятая зависимость в действии?) притащился на набережную Каналь Гранде. Когда он услыхал крики, то сам не помнил, как преодолел расстояние от моста до боковой калитки монастырского сада, где-то по дороге бросив пластиковую сумку для продуктов, захваченную с иезуитской кухни.

    Если бы он соображал лучше, то вспомнил бы про пистолет, что оттягивал пояс своей тяжестью — вещь, взятую «взаймы» на мосту Свободы. Но Сандор еще не привык к ношению оружия. Да и страшно было — а вдруг бы он задел и ее? Стрелять его учил брат — но в случае с Сансой ставки были слишком высоки. У него не было права на ошибку. Как и ни на что другое, впрочем.

    Возможно, ему вообще не стоило брать этот пистолет. У Сандора не возникло сомнений в тот момент, когда он протянул руку за оружием, но потом его, как обычно, начало мучить то, что он принимал за совесть. Переварив все не слишком, впрочем, надсадные угрызения, Сандор привычно запихал их поглубже в подсознание и полюбовался на свою новую «игрушку». Каннибалы были уже отправлены к праотцам — или, скорее, к праотцам настоящих своих родственников: свиней и крыс — но кто знает, что их может ожидать в пути.

    Сандор опять задумался о Марцио. Кот был немолодой, со скверным независимым нравом, но бросать его в этой каменной пустыне он не собирался. Даже если придется посадить кота в мешок в буквальном смысле. Мешок не мешок — но в рюкзак точно. Который, кстати, надо было еще раздобыть.

    Сандор уже обошел кельи монахов на предмет «заема», но нашел там только барсетку с ключами от неизвестно где стоящего автомобиля, пару совершенно непригодных авосек, чемодан, который он после долгих раздумий таки оставил и даже не стал заглядывать внутрь, и новенький коричневой кожи портфель, битком набитый бутылочками с коньяком мини-формата.

    Последняя находка вызвала у Сандора неоднозначные чувства — даром что обнаружил он склад спиртного в комнате шестидесятилетнего зануды и постника из Лигурии, который вечно гнобил его за неаккуратный внешний вид и нестриженые лохмы. Скорее бы рюкзак нашелся в той части здания пансиона, где жили студенты, но тащиться туда Сандору было влом, да и комнаты вполне могли оказаться закрытыми. Лучше взять где-нибудь новый рюкзак — специально для Марцио.

    А сон все не шел. Тот полицейский — не карабинер, а именно полицейский — был чертовски похож на Григора. Кучку безмолвных стражей моста Сандор обнаружил возле поставленного на бок грузовика. Большинство из них спали, бесславно угаснув в объятьях «Морфея». Но некоторым повезло больше: пали в бою, если можно так сказать.

    На молодчике столь же примечательного роста, что и его братец, не было шлема, что его и сгубило. Пуля попала прямо в лоб возле правого виска, и оставалось только подивиться меткости стрелка — смуглого поджарого южанина в оранжевом Порше, что, изрешеченный пулями, врезался в бордюр, отделяющий магистраль от железнодорожного полотна.

    Сандор, заметив тела, перебрался через две группы бетонных ограждений: после пешеходной дорожки и встречной полосы и, завороженный увиденным, подобрался к грузовику, не замечая, что стукнулся ногой и разодрал себе штаны на колене.

    У грузовика сидел Григор. Издалека Сандор был почти в этом уверен. Почти. В голове — или где-то еще — продолжала тиленькать мысль, повторяющаяся тоненьким голоском — петушиным, срывающимся на писк тембром девятилетки: «Он не может умереть. Слишком несправедливо. Единственно, кому позволено прикончить его — это мне. Потому что я не крал ту зажигалку. Я просто взял ее. Взять — это значит, когда ты собираешься — неважно, когда — вернуть вещь законному владельцу». Что он и собирался сделать — если бы ему дали шанс.

    Мужчина с пробитой головой сидел, раскинув длинные ноги, у двойного ряда пыльных колес грузовика. Кровь запачкала ему лоб, лицо и воротник темно-синей обтягивающей майки с зелено-желтым кружком — эмблемой спецотряда — на рукаве. Всего одна струйка, что, как маленькая, но смертельно ядовитая змея сползла вниз, сделав свое дело. Теперь кровь была почти черной, запёкшейся на безжалостном не по сезону солнце Венето, и резко контрастировала с желтовато-белой, как слоновья кость, физиономией покойника. Мертвец был облачен в бронежилет с кучей карманов и кармашков, но, как видно, жара допекла его, и он снял защитную каску, что вместе с маской-балаклавой небрежно валялась в тени грузовика. Как выяснилось, зря.

    Взгляд полицейского остановился — в широко раскрытых глазах было недоумение и скука. Сандор, задержав дыхание, подошел к тому, кого он мнил братом. Мужчина был очень похож — до боли, до ликования. Сандор отвел взгляд от недоверчиво-удивленного лица и занялся амуницией. У полицейского, как ему и полагается, была черная блестящая дубинка в длинном чехле на поясе, но не она заинтересовала Сандора. Он вытащил из кобуры, закрепленной на твердом, словно ветка дерева, бедре черную Беретту FS92. Это он искал. Это ему задолжал брат. Когда-то тот подарил ему его первый пистолет — и научил им пользоваться.

    Но потом Григор бросил его — и пистолет был отобран бдительным инспектором — дамой мышиной наружности в очках с сильными диоптриями. Она, для порядка поохав, изъяла весь склад оружия, что имелся в видавшем виды бауле одиннадцатилетнего подранка. Брату не следовало уходить в армию. Не следовало пропадать где-то там, на востоке (куда именно он летал на миссию, Григор никогда не сообщал, только по пьяни бахвалился, что лично брал того или другого «говнюка-террориста»). Но он пропал — и Сандору пришлось выкручиваться самому. А пистолет был ему нужен, до смешного — в первый раз в жизни.

    Так же отводя взгляд, он отошел от мертвого и в последний раз глянул, поморщившись, в его лицо с черной полоской крови на щеке. Григор вполне мог вернуться, не объявляясь младшему брату, и устроиться полицейским в какое-нибудь спецподразделение, из тех, что посылают усмирять озверевшую толпу беженцев из чумного города. Это было в его стиле — и не в его. Григору нравилось его мучить, потому что он был так устроен. Ему это было так же необходимо, как курить или убивать. И Сандору не верилось, что брат вот так просто приехал бы и зажил мирной жизнью, отлавливая преступников, поливая водой толпы студентов и выпивая стаканчик граппы за ужином. Это был не тот тип жизни, что прельстил бы старшего отпрыска захудавшего, некогда, как говорил отец, известного рода Клиганов. Брат был психованным авантюристом-одиночкой — и ему нравилось таким быть.

    Этот парнишка, может, и походил на Григора статью, плечами, по-армейски бритыми волосами, чертами лица — но в нем не было того скрытого безумия, что отличало Григора от других. Да и не мог брат умереть вот так — в нелепой стычке на мосту. И ресницы — эти долбаные ресницы, доставшиеся и ему, и старшему от матери, что умерла от рака груди в начале девяностых. У полицейского они были рыжеватыми и короткими, как и полагается настоящему мужчине. Зачем Григору такие длинные ресницы? Чтобы прятать ту бездну, что крылась в глубинах его рассудка и неизбежно отражалась в светло-карих глазах?

    Сандор погладил промасленный металл Беретты и содрогнулся. Трупы почти не воняли — странно. Или они уже мумифицировались? Он насчитал еще восьмерых — двух карабинеров, трех госполицейских, одетых, как и псевдогригор, в похожие на гидрокостюм темные майки и бронежилеты, и трех солдат в защитной форме — они, видимо, приехали на заваленном военном грузовике.

    Все, кроме застреленного, навечно уснули за рулем или замерли, небрежно откинувшись на сиденья машин. Один, как заметил Сандор, даже лежал, сиротливо свернувшись в позе зародыша на заднем ряду сидений в голубой Альфа Ромео с эмблемой государственной полиции. Ему вдруг стало жутко — единственному живому среди девятерых — нет, десятерых, считая человека-решето в Порше. Пора была валить отсюда. Мост Свободы был для них закрыт.

    Тащить сюда Сансу было делом полубезнадежным. Если они даже смогли бы перебраться через блок — и впереди, как заметил Сандор, было еще три — четыре километра пешком с барахлом она не осилит, не говоря уже о трупах, что могут встретиться им на пути. Сандор не знал ничего о морально-стрессовой выносливости Сансы, но предполагал худшее. И кто знает, сумеют ли они найти подходящий транспорт в Местре. Сандор не хотел брать машину, предполагая завалы и блоки на дорогах. Тем более, он не умел водить. Ему разрешили пройти курс вождения на мотороллере, плюс он неплохо управлялся с моторкой. «А курсы вождения венецианцу ни к чему», — ехидно прокомментировал настоятель, когда Сандор об этом заикнулся. Так что либо надо было сажать за руль Сансу, в надежде на то, что она, как девочка из богатой семьи, была обучена чему надо, либо — и этот вариант Сандору нравился больше — они выберут себе где-нибудь пару «моторино» и рванут на них. Пока.

    Но эта его задумка пока была неосуществимой. Надо было объехать — или обплыть — блокпосты и мост. Он уставился направо, в сторону аэропорта Марко Поло. Именно туда они и поплывут. Там всегда много транспорта. Сандор летал всего лишь однажды — когда настоятель взял его в Рим. Это было три года назад.

    Тогда он запомнил мало — только сумятицу и суету воздушного вокзала, и уходящие вниз перламутровые полосы залива, пронизанные черными венами взлетных полос. Отрываться от земли было страшно — и все же сейчас бы он с радостью ее покинул. Если бы было можно. А теперь аэропорт может послужить им только перевалочным пунктом. Авиация, как и большая часть изобретений человечества, без специалистов оказывалась не у дел.

    Сандор в очередной раз попытался отключить мозги и заснуть. На ум все время лез мертвый полицейский. Тот, что мог быть Григором, но конечно им не был. Звери не умирают так просто. Такая смерть — для людей. А брат всегда был неведомым науке чудищем — такому и гибель полагается нечеловеческая. Как и ему самому.

    Поэтому в душе Сандор твёрдо верил, что «Морфей» его не возьмет. Все было логично. Алогичным явлением в этом бестиарии (закономерность существования которого подтверждали каннибалы) была, бесспорно, она. Как затесалась эта красивая птичка в ряды пациентов-уродов, неважно, моральных или физических? Какие тайны скрывала она под безупречной внешней оболочкой? Эти мысли довели Сандора до желания побиться головой о стенку исповедальни, но он боялся разбудить свою подопечную — или кем она ему приходилась? Никем, по сути…

    Он поднялся и вышел, не зажигая свечи и стараясь ступать потише. Шаги по мрамору странно рикошетили от высоченного потолка и светлых, увешанных изображениями деяний святого Стефана стен. Фонарь с улицы (почему они еще горят — непонятно?) причудливо освещал статую на надгробии кондотьера, превращая безжизненный камень в подобие плоти — ну вот двинется и тяжело — так, что церковь содрогнется — скакнет к алтарю. Сандор даже не знал, что за герой покоится над кабинкой, где он так и не смог заснуть. Ранее, пока было светло, он попытался прочесть имя и годы жизни похороненного, но надпись была сделана на латыни, а та всегда давалась ему тяжело, несмотря на сетования его воспитателей («Каждый образованный служитель церкви должен знать латынь и греческий!» — «Я не служитель церкви, брат, и никогда им не буду!» — «Зря. При твоих данных и задатках при соответствующем воспитании ты мог бы многого достигнуть! Даже твоя персональная война могла бы послужить на пользу человечеству! Монашество тоже бывает активным. Если не воспитание — то миссионерство или «Опус Деи!») Может, и зря он так решительно отметал для себя эту возможность. Но целибат пугал его — хотя сейчас он наконец начал отдавать себе отчет, что лучше отказ от женщин по собственному выбору, чем одиночество из-за того, что тебя никто не хочет, потому что ты — чудовище.

    Сандор вздохнул и поплелся к выходу из церкви. Глаза уже привыкли к полутьме, и он решил заглянуть в ее кабинку. Сначала он постоял возле едва колышущейся от незаметных сквозняков, словно призраки гуляющих в церкви, занавески. В исповедальне было тихо — словно там никого и не было. Может, пока он терзался, как дурак, на своем «прокрустовом ложе», она попросту сбежала?

    Сандор отодвинул плотную шелковистую ткань и вгляделся в черноту узкого пространства. В кабинке пахло свечным воском и старым, натёртым мастикой деревом. И ей — едва ощутимый запах, как теплый ветерок, неизвестно как попавший в стены ледяного склепа, так неуместно и небрежно разносящий в затхлом воздухе аромат дальних полей и цветущих яблонь.

    Она едва слышно сопела, порой вздыхая, словно от внезапно накативших горьких мыслей. Сандор заметил свою куртку, валяющуюся под скамейкой, но, несмотря на холод в церкви, поднять ветровку и вновь накрыть дремлющую девушку побоялся. Может, она чутко спит и тут же пробудится, окатив его волной холода и презрения — ведь он опять подглядывал, вторгался в «ее пространство»! А может, она одна из тех, кому всегда жарко — взять хоть ее платье с открытыми плечами и много еще чем открытым — и его дурацкая тряпка ей вовсе не нужна.

    Он постоял еще с минуту и вторя ей, вздохнув, вышел. Если бы «Морфей» не убивал, а усыплял на несколько лет, он мог бы заботиться о ней, сторожить ее, как верный пес — и, возможно, стать как-то лучше. Она бы спала, а он бы сидел рядом и читал ей вслух любимые ее дурацкие романтические книги. Возможно, тогда бы он начал понимать ее лучше. И она бы к нему привыкла. Хотя бы перестала шарахаться, проснувшись. Авось и вокруг бы что-то прояснилось — нашлись бы адекватные люди, с которыми можно разговаривать не с помощью тумаков и револьвера. Хотя Сандор отчетливо понимал, что не хочет делить Сансу ни с кем другим. Сейчас у них не было выбора. А если бы он был, она неизбежно бы отвернула свое лицо, как делала это при встречах с ним раньше. Но сейчас Сандор ощущал еще большую отчужденность и одиночество, чем когда он встречался с ней раз в две недели в галдящей толпе. Стена между ними не становилась ниже, напротив, она росла — и это пугало и расстраивало. Но делать было нечего — ему надо было исполнять свой мужской долг, если он правильно это понимал: помалкивать и оберегать ее. Остальное — только химеры.

    На улице было градусов на семь теплее — если не на все десять. Сандор словно окунулся в теплую воду — или скорее во что-то вязкое, как кисель. Стоячий, тяжелый, полный странных запахов воздух, казалось, задерживал движения, как иной раз случается во сне. Нестерпимо, до оскомины пахло глициниями, к которым примешивался запах гнилой плоти. Сандору неожиданно захотелось как-то нарушить этот висящий топором аромат — хоть закурить, что ли!

    Но сигарет у него не было: он пробовал дымить пару лет назад, но был пойман за этим настоятелем, который без лишних слов заперся с подопечным в кабинете и заставил того выкурить полторы пачки «Дианы», после чего сигареты неизбежно ассоциировались у Сандора с дичайшей головной болью и мучительной рвотой. Спорить он тогда не стал и был даже отчасти благодарен настоятелю за жестокий урок, но сейчас все это не имело значения. Важно было только одно — запах дыма может привлечь новых «стервятников».

    Сандор вытащил из кармана коробочку сосалок «Друг Рыбака» и пакетик лакричных конфеток и долго размышлял, какие из них достаточно мерзки, чтобы дополнить его унылое настроение. Выбрав лакрицу, он решительным жестом разодрал полиэтилен и скривился от горьковато-приторного тошнотворного привкуса жестких, прозрачно-черных, как темный янтарь или жженый сахар, конфеток. Хотелось сразу разгрызть и заглотить пакостные сосалки, но он заставил себя растянуть удовольствие. Ненавистный вкус бодрил лучше самого крепкого кофе.

    Сандор направился к монастырю — ему надо было понять, что там натворили каннибалы и по возможности исправить ситуацию до пробуждения Сансы. В тенистом саду среди магнолий спрятался одинокий фонарь, освещающий мертвенно-бледным галогеновым светом массу темных глянцевых листьев и первые белоснежные, огромные, как кулак Григора, бутоны.

    Сандор отодвинул ветки олеандра и ступил на импровизированное кладбище монахинь — жертв «Морфея». Могила сестры Габриэлы была, как он и предполагал, разрыта, а труп отморозки выволокли и бросили в самом неприглядном виде с непристойно задранным подолом темной робы. Сандор отвел глаза. Хорошо, что хоть не расчленили. Он, так же не глядя, одернул мертвой дуэнье Сансы платье и побрел в подсобку — за лопатой. Даже при свете фонаря было ясно, что девчонка вырыла слишком неглубокую яму. Но говорить ей об этом он не будет. Как и о том, что нашел в саду. Пусть думает, что они не успели добраться до кладбища. Меньше знает — крепче спит.

    К рассвету он закончил с могилой и приладил обратно дощечку с надписью и фотографией. Кто-то из каннибалов харкнул на снимок — этого Сандор понять не смог, как не понимал и многих жестов своих сотоварищей по приюту. Бессмысленный акт, что завораживал своей абсурдностью. На Мосту Свободы его почти скрутило от желания подойти к трупу предполагаемого Григора, вернуться и долбануть того ногой по ребрам, как порой делал с ним сам Григор, но Сандор удержал себя от этой дикости. Особенно учитывая, что это был не Григор. И потом, он боялся, что не сможет остановиться и испинает бедный труп так, что от того начнут отваливаться куски. Иногда свое безумие лучше держать в узде внутри. Есть же разница между ним — и каннибалами.

    По крайней мере, Сандор надеялся, что она есть. Сейчас, пока он исправлял то, что испоганили другие, эта надежда сияла чуть ярче, предвосхищая великолепный, зарождающийся на востоке, за поворотом Каналь Гранде, рассвет, что окрашивал воду золотом и перламутром, делая из водной магистрали Венеции произведение искусства, достойное кисти самых прославленных мастеров Италии. Сандор постоял на деревянном причале перед мостом с пару секунд и потащился обратно — к Святому Стефану. Была половина шестого воскресного утра. Он мог Сансе дать поспать еще с часок.

    Сам он уселся на холодный мрамор низкой ступени перед входом в церковь. Мышцы ныли от часов работы с лопатой. Сандор взглянул на свои руки — руки работяги, никак не принца: под обломанными ногтями земля, на большом пальце ссадина, ладони жесткие, как наждачная бумага. Нет, он ей не пара. Девочки с узкими кистями и длинными изящными пальцами, выдающими породу: никакого яркого лака, только пастельные тона — неброско, но со вкусом — не ставят на таких, как он. Не по своей воле, по крайней мере. А быть выбранным потому, что других просто нет — ему претило.

    Угнетённый этим очередным приливом тоски, Сандор привалился к леденящему спину, жёсткому ребру арки основного входа в Санто Стефано и, неожиданно для себя, задремал. Он спал, пока солнце не поднялось высоко и не поцеловало площадь, позолотив гордую голову Никколо Томмазео. Пока встрепанная, на ходу расплетающая лохматую косу Санса не вышла из церкви, скрипнув дверью, и не разбудила его, присев на корточки — придерживая куртку, обмотанную вокруг талии, и дотронувшись холодными пальцами до уже заросшей чёрной щетиной щеки.

    Сандор вздрогнул и открыл глаза. В Венеции начался новый день — последний день их пребывания в городе мёртвых и безумных.
     
    Anemone, Вдекрете:), Lady Fuchsia и 2 другим нравится это.
  20. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Whatever you wanna be, don’t bottle it up
    You gotta let it flow
    This life we’re leading
    Whatever it is you hear, don’t bottle it up
    You gotta let it out
    It’s easy, it’s just like breathing

    Into a fire in your soul
    Even from this world of cold I watch it burn

    Whatever you wanna give, it’s in your hands
    You gotta give it all
    This life we’re leading

    Whatever it is you think that you don’t get
    Will be revealed
    It’s easy, it’s just like kneeling

    Into a fire in your soul
    Even from this world of cold I watch it burn
    What it is that you don’t get
    I know it’s all inside your head
    Now close your eyes for me and hum
    The perfect song for me
    Hold my heart and feel it drum

    What it is that makes it hard
    Is just a fog outside your heart
    Yes it’s scary, but I know it’s only temporary,
    ooh
    Let it flow and let it out
    Waving at the sun


    K’s Choice. Waving at the sun

    День четвертый. Отбытие


    Санса проснулась от боли в спине и не сразу смогла сообразить, где она и почему ей так неудобно. Вокруг было полутемно, и лишь неровная полоска света на блестящем полу помогла ей вспомнить, что она спала в исповедальне церкви Святого Стефана, и где-то там, неподалеку от нее, должен быть Сандор. Сандор, с которым она вчера вечером так безобразно поссорилась — и вина была полностью ее.

    Санса села на скамейке и прикусила губу. Голова была тяжелая, как чугунок, что висел на монастырской кухне сестры Аньезе для красоты, пока не отключили электричество, и им не пришлось подогревать воду для мытья жирной посуды. Санса помнила, как побулькивал котелок над огромный очагом в вечно жаркой кухне, и как трещал огонь, когда на него попадали брызги закипающей воды. Надо было ловко двойной рукавицей снять тяжелую емкость и аккуратно, не облившись, отнести к ее к раковине, заткнутой пробкой. Удобнее было делать это вдвоем — один подливает кипяток, разбавляя остывающую воду, а другой намыливает и смывает оранжевую от томатного соуса пену. Методичное, требующее сноровки занятие. Отсутствие привычных удобств делало жизнь сложнее — и в чем-то проще. По крайней мере, никто больше не чувствовал себя ни при делах — работа находилась для каждого. Чем меньше вокруг становилось народа, тем ценнее ты становился, во всех смыслах этого слова.

    Но теперь ей было неоткуда ждать подмоги — а мысли кипели в голове, как вода, про которую забыли. Что было делать с Сандором? Стоило, конечно, извиниться вчера с вечера, по горячим следам, но Санса почему-то этого не сделала. А теперь, возможно, уже поздно. Возможно, он ее уже бросил — просто ушел, уплыл, уехал один со своим котом, и ей придется выпутываться самой. Это пугало Сансу — она не привыкла обходиться без помощи или путешествовать в одиночестве, а ей еще нужно было забрать Арью, которая прозябала где-то в центре Падуи, в лингвистическом лицее — вернее, в пансионе при школе.

    Санса мрачно подумала, что сестра-то как раз, при ее абсолютной приземленности и немыслимой, почти неприличной жизнеспособности, скорее бы могла в целости и сохранности добраться до Венеции и забрать ее саму. Но сестре было пятнадцать, тогда как она, как старшая, должна была нести ответственность за обеих.

    А Сандор — дело было даже не в том, что она отчаянно в нем нуждалась. Она повела себя некрасиво, утонув с головой — уже не в первый раз — в книге и войдя в образ главной героини и безо всякого повода наехав на единственного человека, который захотел в этой сюрреалистической ситуации быть с ней, с Сансой, рядом. Все выглядело запутанно и странно, а главное — она была не права, и ей нечего было предъявить в свое оправдание. Санса не умела и не любила извиняться — ей на глаза всегда наворачивались слезы, и это выглядело совсем уж смешно. Но выбора у нее не было — надо было выбираться на свет, выходить из кабинки и делать первый шаг — если еще было к кому.

    Она встала и, отодвинув колышущуюся занавеску, шагнула в сторону рядов деревянных скамеек. Протирая глаза от неяркого света, льющегося сквозь узоры и причудливые фигуры средневековых многоцветных витражей, Санса прошла к центральному проходу, ведущему к алтарю, и по пути с ужасом осознала, что исповедальня под надгробием неизвестного кондотьера, где должен был ночевать Сандор, судя по отодвинутой гардине, пуста. Неожиданно ноги налились свинцом — идти было чем дальше, тем невыносимее, словно в нее вцепился десяток трупов, что тащили ее назад, во мрак.

    На всякий случай она доковыляла до кабинки и заглянула внутрь. Никого. На скамейке лежала белая алтарная свеча — изогнутая и сплющенная, словно ее с силой мяли в кулаке. Санса вздохнула и, повернувшись, потащилась обратно. По пути она взглянула на свой драный подол и уныло подумала, что раз уж все равно никого нет, то стоит как-то привести себя в порядок. Вечером Сандор дал ей куртку, но проснулась она без нее — стало быть, он заходил, пока она дрыхла, и забрал ветровку. Санса с испугом уставилась на свое импровизированное ложе. Куртка валялась под лавкой. Это обнадеживало. Хотя он мог уйти и без куртки — в конце концов, сейчас каждый из них мог одеться от Прада или любого другого модельера, в зависимости от предпочтений (она невольно погладила гладкий шелк испоганенного насильниками платья). Что там какая-то ветровка?.. Санса кое-как обмотала непромокаемую ткань вокруг пояса. Уже лучше — хоть не так срамно. Стоило пойти домой и переодеться — а потом сесть и хорошенько подумать, что ей делать.

    На голове, судя по ощущениям, было воронье гнездо. Санса досадливо разодрала свалявшуюся косу, расплетая спутанные пряди. Хоть она и одна — это не повод опускаться. Так можно быстро скатиться до состояния зверя — все равно же никто не смотрит. Мать учила ее: «Держи и веди себя так, словно ты входишь в бальный зал, даже если ты в шортах. Синьора видна не по одежке, а по повадке. Пока ты это помнишь — и другие это почувствуют». Ага. Сказать бы об этом насильникам-людоедам. Или все от того, что она забыла, кто она есть, и вела себя недостойно? Стащила платье, таскалась в поисках парня по городу одна…

    Санса устало потерла лоб. Если бы она сидела дома и просто ждала — ничего бы не случилось. Или случилось бы все равно — только до конца, и Сандор бы не успел. Все эти правила — они ничего не значили в этой нелепой реальности. Или тогда, в доках Арсенала, она запятнала себя навечно, и каждый мужчина, что касается ее, знает. Понимает, что она такое… А интересно, Сандор тоже? Эта мысль словно обожгла ее — до дрожи, до слез — стало страшно. Может, он понял — и поэтому сбежал? Нет, не думать об этом.

    Санса помотала головой, позволяя волосам рассыпаться по плечам, и решительно зашагала по центральному нефу, мимо молельных скамеечек — на некоторых были отставлены библии в скромном черном переплете из кожзаменителя, мимо картин, надгробий и фресок. Она медленно обогнула могилу дожа Морозини на полу перед дверью. Сколько Санса помнила, стемма всегда была огорожена, но сейчас оградка с канатами отсутствовала, равно как и деревянное распятие и подставка для священного писания в виде орла — бог знает, кому они могли понадобиться. Центральная парадная двустворчатая дверь, пропускающая в церковь небольшую порцию яркого утра сквозь узорчатое, словно слепленное из сотен донышек бутылок, стекло, как во всех итальянских храмах, была намертво заперта. Конная статуя кондотьера Контарини над дверью поблёскивала начищенной медью — и все так же известный полководец ехал в вечность на верном дестриере. Проход, через который они вчера зашли, была плотно прикрыт и заложен доской.

    Санса недоумевающе огляделась — если закрыто изнутри, где же тогда Сандор? Спрятался, чтобы ее напугать? Спит в чьей-нибудь гробнице, даром что исповедальни такие тесные, что ему надо было бы сложиться втрое, чтобы устроиться на дурацкой скамейке? Отомкнул тайный выход на канал под алтарем и уплыл — благо вода сейчас стоит низко?

    Дверей, впрочем, в церкви хватало. Санса внимательно прошла вдоль стен, осматривая каждый угол.

    Она заглянула в помещение ризницы — никого. А вот спать там можно было лечь с куда большим удобством. Санса метнула сердитый взгляд на «Тайную Вечерю» Тинторетто и как всегда дернулась от раздражающей ее лохматой блондинки, изображенной на переднем плане. Когда-то она сказала Дженне, что эта фигура вносит диссонанс в сцену — как человек, которой в торжественной и печальной ситуации не знает куда себя деть, не слышит этого беззвучного ритма, которому подчинено действо.

    Сансе, впрочем, вообще не нравился Тинторетто — слишком пышные формы, слишком вольные позы. Ей больше импонировали более ранние фрески и строгие готические изображения святых и ангелов — почти плоские, без претензии на трехмерность, но завораживающие своей камерностью, цельностью.

    Она, недовольно шаркая по мраморному в красных и белых ромбах полу, вышла из небольшого помещения, служащего — или служившего, вернее сказать — теперь все, что было им привычно, невозвратно ухнуло в прошедшее время — картинной галереей. Куда теперь? Санса направилась к южной двери — та оказалась не заперта. Кажется, нашлось. Сердце забилось сильнее.

    Санса потянула на себя металлическую ручку, вышла на площадь и зажмурилась от солнечного света. Впереди привычно хмурился Никколо Томмазео, только она привыкла видеть его с левого бока, а теперь лицезрела его сплетенные на груди руки и кустистую бороду справа. Санса, ежась от порхающего возле нее ветерка — он, словно перекати-поле, гнал через площадь клубок перьев и лиловых опавших цветков глицинии — обогнула церковь, заходя в тень узкой улочки перед фасадом.

    Справа на верхней ступени обнаружился Сандор, сидящий на мраморе и на вид крепко спящий, прислонившись лохматой головой к витым колоннам готической арки парадного входа. Санса опустилась рядом с ним на корточки, благодаря про себя всех, кого смогла вспомнить — бога, дьявола, фей и другие высшие силы, кто бы то ни был, что помешали ее другу покинуть Венецию — и ее.

    Солнце поднялось уже высоко — площадь Святого Стефана вся пылала, раскаляясь с каждой минутой все больше. Он обещал разбудить ее на рассвете…

    Она охнула и подалась вперед, пытаясь поймать едва слышный звук дыхания. Не мог он… Не мог «Морфей» забрать еще и его. Только не его. Внутри все словно закрутилось в тугую спираль, в ушах зазвенело, и на секунду Сансе показалось, что она не слышит ничего — кроме собственного бешеного биения сердца. Она пару раз глубоко вздохнула, пытаясь справится с накатывающей дурнотой, и заставила себя сосредоточиться. Смотреть на него было страшно, но по-другому было нельзя. Санса никогда так долго не вглядывалась в кого-то, тем более, в лицо мужчины — не брата, не отца. Сначала она смотрела сквозь ресницы, боясь узреть правду, потом, обнаружив, что пугающее ее предположение не подтвердилось, Санса уставилась на дремлющего (все-таки дремлющего, Боже!) со всей пытливостью восемнадцатилетней девушки, впервые оказавшейся перед не подозревающим, что его изучают, парнем.

    Непохоже, что Сандору удалось хорошо выспаться этой ночью. Он был бледен, словно мертвец, под сомкнутыми веками залегли темные круги, длинные черные ресницы (Санса ненавидела собственные светлые и, когда погода позволяла, красила их тройным слоем темной туши) едва заметно подрагивали. Жив, просто крепко спит. Вот бы сесть возле него и ждать — когда все прекратится, когда этому бреду придет конец, и мир вернётся к исходной, привычной конфигурации. Поджать ноги, вздрагивая от холодящего кожу мрамора, и смотреть на этого, по сути, малознакомого ей юношу было проще, чем говорить с ним, подбирая слова и путаясь в собственных мыслях.

    Если бы он не был так сильно изуродован, он был бы интересен. Не так, как нравящиеся ей мальчики, разумеется, не как сыновья друзей семьи, не той утонченной, почти слащавой патрицианской красотой (не как тот, который вечно приходил на ум — словно и впрямь на ней было клеймо, но не снаружи, как у Сандора, а глубоко внутри — не вспоминать, не сметь вспоминать…), или даже смазливостью, что притягивала ее подруг, но что-то в нем было — отличающее его от других. Кроме страшенного ожога, разумеется.

    Санса протянула дрожащую руку, убрала его черную прядь, запутавшуюся в завитушках-цветах барельефа арки, и легко дотронулась до здоровой щеки Сандора. Он уже зарос — она улыбнулась. Арья в такой ситуации орала Роббу: «Поди выбрей эту мохнорылость!» Это было словно сто лет назад — в какой-то другой, не Сансиной жизни. Ее неожиданно затопило волной неизвестно откуда взявшейся, незнакомой нежности. Он не покинул ее. Он все еще здесь — рядом с ней. Ждущий ее. Все-таки — несмотря ни на что. Ей захотелось сделать что-то большее: примоститься рядом, прижаться к нему (как это — когда начинаешь ты, а не другой — страшно?).

    Сандор вздрогнул и проснулся. Уставился на нее, как на привидение, словно не веря своим глазам. Поднял ладонь и дотронулся до ее руки — с еще большим недоумением. Санса отдернула пальцы.

    — Что ты делала?

    — Пыталась тебя разбудить. Я сперва испугалась…

    — Чего — что я перекинулся, и тебе придется выпутываться самой? — фыркнул Сандор и зевнул.

    Санса раздраженно вскочила и отступила на пару шагов, упершись в ребристую поверхность овивающих арку узоров. Вот тебе и приятное начало дня. Не успел проснуться — уже жаждет продолжать ссору!

    — Ты, похоже, забыл, что я совершеннолетняя. Мне не нужен костыль, чтобы передвигаться! Вот соберусь — и поеду в Падую, за сестрой. Если ты ставишь вопрос таким образом — боюсь, нам не по дороге.

    Санса вздернула подбородок, всем своим видом демонстрируя независимость и презрение. В душе ее бушевал ураган. С одной стороны — безумно взбесила эта его фразочка. После нее захотелось развернуться, хлопнуть дверью — церковной, монастырской — ведущей в другую вселенную, возможно — и оставить его одного с его подковырками и ерничеством. С другой стороны, где-то глубоко шептало: «А уйди он — справишься ли сама? Посмеешь ли? Путь долгий…» Это несколько охладило ее пыл.

    Была и еще одна струя в потоке ее сознания — самая светлая и самая трезвая, шелковой нитью неумолимо вытягивающая ее из мятежа и смуты пламени и теней — всего того сумбура, что творился внутри — к свету. Яркими вспышками переплелись в окончательно запутавшемся мозгу ее вчерашние горькие ночные размышления, утренние сожаления и то щемящее чувство, что возникло у Сансы при виде спящего Сандора и что теперь почти затерялось, ускользнуло, вытесненное гневом и возмущением — и ей было до слез жаль этой утраты, словно от осознания необратимости момента.

    Все эти мысли, по видимому, каким-то образом отразились на лице, потому что Сандор, угрюмо взирающий на нее снизу вверх, привычно завесившись давно не стрижеными лохмами, вдруг перестал хмуриться и озадаченно потер щеку — в том месте, где Сансина рука недавно коснулась его. Санса, все еще в смятении и не зная, что сказать — но вспышка гнева прошла, как грозовое облако, утянутое вперед шальным ветром — уставилась на лепешку жвачки, что прилипла к пронизанному коричневатыми жилками мрамору ступеньки.

    Они помолчали еще минуту: она — глядя невидящим взором под ноги, он — изучая ее смущенное и сердито-беспомощное лицо. В тот момент, когда Санса было уже собралась с духом, чтобы извиниться за вчерашнее — она пришла к выводу, что его недавняя реплика была напрямую связана с вечерней сценой, и что, в общем, она ее заслужила — Сандор вдруг резко поднялся и, отвернувшись от нее, бросил:

    — Не бери в голову. Нам лучше двигаться вместе. Пока. Там дальше видно будет.

    Эта его фраза, сказанная бесстрастным голосом, задела ее чуть ли не больше, чем предыдущая. Сансе почему-то вспомнилось, как она лет пять назад, в пылу пубертата, доказывала матери, что ей совершенно необходимо иметь свой собственный мотороллер — а мама доходчиво-ласково, как малолетней, объясняла, что дороги в предгорье не приспособлены для двухколесного транспорта, что придется подождать несколько лет и сразу задаться целью получить автомобильные права. Санса отлично знала об отрицательном отношении и матери, и отца к моде на «моторино», но лучшие ее подруги гоняли в школу на своих новеньких Хондах и Ямахах, и она хотела быть не хуже других. Своего она тогда так и не добилась, но ощущение унижения от материнского снисходительного тона запомнила. Сейчас у нее возникло похожее чувство. Словно разница между ней и Сандором не каких-то там пять или шесть лет, а все пятнадцать, и он — умудренный опытом взрослый мужчина, а она — капризная дуреха, которая не знает, что требует.
    Санса больше для себя покрутила головой и буркнула:

    — Как знаешь. Если я тебя не задерживаю…

    Он серьезно посмотрел на нее, и Сансе вновь стало стыдно.

    — Я задержался тут из-за тебя, да. Но теперь мы может стартовать, полагаю.

    — Ну да — чем скорее, тем лучше!

    — Только переоденься сперва, ага?

    Санса покраснела. Нет, надо же быть такой дурындой!

    — Да, конечно. Ты можешь подождать меня здесь… Возьми куртку…

    — Нет, — отрубил Сандор. — Хватит с меня, и с тебя тоже. Не знаю, как тебе, а мне до смерти надоела эта долбаная игра на нервах. Я подожду тебя за дверью твоей спальни. И это не обсуждается. А куртку оставь. Мне не холодно.

    — Окей… — пропищала вконец растерянная Санса. Он заботится о своих нервах — или переживает за нее? Это было и приятно, и слегка раздражало. Все же он воспринимает ее как младенца-несмышленыша. Санса, сердито комкая болтающиеся на поясе концы рукавов Сандоровой ветровки, поплелась за ним к монастырю.

    Они молча пересекли площадь и зашли в тень сада. Санса совсем позабыла о мародерах и теперь вжала голову в плечи, проходя мимо кладбища. А там ничего такого не оказалось. Импровизированные захоронения были в полном порядке. Фотография сестры Габриэлы висела вроде как-то иначе, но, возможно, она себе просто это придумала. Это все нервы. Нервы — и ночные кошмары.

    Сандор придержал тяжелую дверь черного хода, пропуская Сансу вперед. Она прошла коридором, минуя кухню, и недоумевающе оглянулась.

    — Ты чего?

    — Я же не знаю, куда идти. Я здесь второй раз. В прошлый раз было проще — на звук…

    — Прости, я забыла. Моя спальня на втором этаже.

    — Я помню.

    Оба покраснели — от воспоминания об открытом в ночь окне. Санса нарочито торопливо зашагала по ступеням, придерживая соскальзывающую куртку. Сандор следовал за ней молча, словно тень. Когда они дошли до нужной двери, он остановил ее, придержав за плечо.

    — Погоди, я сам сперва. Можно?

    — Зачем? — удивленно обернулась на него Санса.

    — Ну… мало ли что. Хрен его знает. Лучше глянуть.

    Она пожала плечами, и Сандор тут же отдернул руку, словно обжегшись. Санса подумала, что у них все слишком сложно: и взгляды, и слова, и прикосновения — особенно прикосновения. Ему словно нужно было каждый раз ее разрешение, а когда он его не получал, то не мог преодолеть искушения — но вел себя, как мальчишка, впервые стянувший в лавке конфету и теперь ждущий нагоняя за преступление. Беда была в том, что она не могла дать это разрешение — не вот так напрямую.

    По совести сказать, Сансе было дико страшно. После — после того, кто, не стесняясь, «взял свое», она привыкла прятаться в себе, когда сближалась с мужчиной. Собственно, это был первый после Арсенала раз. Все выходы с Дженной на венецианские вечеринки — последняя была в феврале, во время карнавала — кончались ничем. Мальчики волочились за ней, тянулись — и отпадали, оттолкнутые ее холодностью. Тот кудрявый блондин в костюме мушкетера, что все пытался взять ее за руку во время вечерней прогулки по засыпанному конфетти и стаканами от винбрюле* Сан Марко, был даже ничего, но Санса, с удовольствием флиртуя, шарахнулась при первой же попытке контакта, чем вызвала у парня полнейшее недоумение. Потом он полез к Дженне, уединившись с ней в узком, воняющем мочой переулке, и та рассказывала, что даже целовался он, переплетаясь потными пальцами с ее — видимо, это его возбуждало. Сансе даже от рассказов стало противно.

    А Сандор был для нее загадкой. Его поведение было нетипичным для юноши их возраста. Он так смотрел — и все же не желал и не собирался ничего предпринимать. Сансу это и задевало, и радовало одновременно. Огорчало потому, что она привыкла нравиться и ждала привычного интереса, а он словно намеренно не хотел открывать карты. Санса решила, что дело все-таки в его ожоге — он, верно, стесняется сам себя. Но не могла не радоваться его сдержанности, потому что попытка сближения неминуемо бы повлекла за собой сложности и огорчения. Едва ли что-то у них выйдет. Но он был тут, рядом, и Сансе хотелось его внимания. А Сандор нарочито ее игнорировал.

    Он мельком оглядел ее комнату, прошел к окну, отодвинув развевающуюся от ветра белую занавеску — она облепила его плечи, как плащом — и глянул наружу.

    — Ладно, давай поскорее. Надо отправиться сегодня. Не хочу больше тут мариноваться. И, пожалуйста, надень что-то более практичное!

    Санса обиженно буркнула ему в спину, пока Сандор закрывал за собой дверь:

    — Мог бы и не говорить. Сама соображу.

    — Вот и супер.

    Он осторожно притворил дверь. Санса скользнула в ванную, потом, с полотенцем в руках, беззвучно подошла к косяку и прислушалась. В коридоре было тихо. Ей почему-то показалось, что Сандор сидит на полу возле входа, прислонившись спиной к деревянной поверхности двери, и так же, как она, внимает, затаив дыхание. Как запутанно! Санса вздохнула и поплелась в ванную. Под душем она вспомнила, что оставила в исповедальне книгу. Чтиво, конечно, действовало на нее не лучшим образом, но расстаться с ним Санса просто не могла. Эта история была единственным щитом, прячущим ее от жестокой реальности. Если не будет этой каждодневной «конфетки», в конце дня она просто сойдет с ума. Сандор должен понять.