1. Внимание! Отдельные фанфики могут иметь рейтинг 18+. Посещая этот раздел, вы гарантируете, что достигли 18 лет. Все персонажи фанфиков, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними с точки зрения законов РФ.
    Полезная информация для авторов: Правила оформления фанфиков (читать перед размещением!) Бета-ридинг
    И для читателей: Поиск фанфиков по ключевым словам Рекомендации и обсуждение фанфиков
    Популярные пейринги: СанСан Трамси
    Популярные герои: Арья Старк Бриенна Тарт Дейенерис Таргариен Джейме Ланнистер Джон Сноу Кейтилин Талли Лианна Старк Мизинец Нед Старк Рамси Болтон Рейегар Таргариен Робб Старк Русе Болтон Сандор Клиган Санса Старк Серсея Ланнистер Станнис Баратеон Теон Грейджой
    Другие фильтры: лучшее не перевод перевод юморвсе
    Игры и конкурсы: Минифики по запросу Флэшмоб «Теплые истории»Шахматная лавочкаНовогодний Вестерос или Рождественское чудо

Гет Фанфик: Выжившие: в побеге от смерти

Тема в разделе "Фанфикшн (в т.ч. 18+)", создана пользователем Maellon, 24 мар 2017.

  1. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Санса меж тем, пока он отвлекался на новые ощущения и мысли, с огорчением и ужасом изучала свои джинсы — вот почему она не задавала вопросов и не комментировала его отсутствующий вид.

    — Сандор… мне кажется… твой кот на меня надул!

    — Что?

    Он оглядел Сансу, потом оборотился на кота, мечущегося в клетке. Да, судя по всему, Санса была права. А матрасик, что они надыбали, не был задерживающим жидкость. Или был — но Марцио, похоже, постарался на славу.

    — Хрен с ним. Сейчас не время. Ты вспомнила дорогу?

    — Да, нам туда — к каналу. Но Сандор, черт вас обоих подери, не могу же я ехать обоссанная!

    — Можешь. Да еще как. Не хотелось бы тебе напоминать, но та пальма в Тессере… Кому, как не тебе, понимать беднягу Марцио. А я говорил, что его надо выпустить… Доедем до места, найдем какой-нибудь дом без трупов и ты переоденешься. Может, здесь тоже есть вода…

    — Во что переоденусь? Ты не дал мне взять вещи!

    — Во что угодно. Хоть в полиэтиленовый пакет для мусора. Поехали, говорю. И не забудь кота!

    Санса, ворча себе что-то под нос — Сандор решил, что он не хочет знать, что именно — села на скутер и сердито долбанула переноской о сиденье.

    — А вот твоя куртка осталась нетронутой. Он надул точно на меня.

    — Не думаю, что он целился. Впрочем, можешь подложить под клетку куртку — если тебя это успокоит.

    — Не успокоит, но подложу. Спасибо за щедрость, — мрачно пробубнила Санса и зашуршала курткой.

    — А где, кстати, шлем?

    — Я его выбросила — от него было душно.

    — Нас с тобой арестуют, знаешь? — решил пошутить Сандор, чтобы разрядить обстановку. Санса на удочку не клюнула продолжая гнуть свою линию.

    — Ага. За ссанье в общественных местах. Всех троих.

    — Тьфу, ты опять за свое! — рассердился Сандор. — Это просто тема дня! Вообще, я не понимаю, как он мог на тебя надуть. Там же дно. И подстилка…

    — Скажи мне ты — как! — огрызнулась Санса. — Это твой кот. Я ничего в них не смыслю. Видимо, он долго копил… Так что все протекло. На меня. На мои единственные штаны…

    — Ну, штаны мы тебе найдем, положим, — задумчиво сказал Сандор. — Что тут, магазинов, что ли, нет? Ты уверена, что это… то, что ты думаешь? Может, у тебя просто от пластиковой клетки коленки вспотели?

    — Коленки вспотели? — взвизгнула Санса. — Ты еще и издеваешься? А запах?

    — Ок, нечего так беситься. Себя вспомни в аэропорту. Поехали, хватит. Кто бы ни сидел в этих домах, не будем устраивать для них шоу с разборками.

    — То ли я тебя держу? Поехали. И я ничего не устраиваю.

    — Значит, к каналу, ты сказала, — для верности переспросил Сандор, ставя точку в надоевшем разговоре.

    — Да. Именно так, — отрезала Санса.

    Сандор завел мотороллер и вздрогнул от того, что сам стал разрушителем этой вязкой, как патока, тишины, что смешалась с полуденным зноем и навязчивым запахом глициний.

    — Никогда не любил глицинии, — пробурчал он, направляя скутер к широкому мосту в тени старых ив. Санса на этот раз вцепилась ему в плечо холодной рукой, царапнув ногтем шею. Это было далеко не так приятно, как предыдущее касание, но и будоражило значительно меньше.

    — Лучше глицинии, чем кошачья моча, — услыхал он ее голос справа, у самого уха, от чего зловредные мурашки возобновили свой триумфальный марш по телу. — Но я с тобой соглашусь — я тоже не люблю.

    — Что, мочу?

    — Глицинии, — хихикнула она. — Они пахнут тлением.

    — В этом мире все скоро будет пахнуть тлением…

    Они пересекли мост, протарахтев мимо лениво несущего свои воды канала. Темная вода была густо засыпана желтой пыльцой, и в заросшие маками и давно не стриженной травой — мертвым наплевать на газоны — берега бились маленькие волны, щедро украшенные неприятного вида грязной пеной. Возле большой коряги, торчащей из воды, копошились утка и селезень.

    — Смотри, вот и ужин! — фыркнул Сандор.

    — Ты с ума сошел? Если уж они выжили — мы не имеем права на них охотиться! — возмущенно прозвенел голос Сансы у него за спиной.

    — Что еще за чушь? Почему это не имеем? Нас так мало — надо выживать.

    — Вот именно. Нас мало. Их пощадил «Морфей» — и нас тоже. Мы должны быть солидарны.

    — Ага. А еще — поди их слови. Шучу. Нам готовить их не на чем. Разве что будем лопать сырое мяско… — Сандор не мог удержаться от стеба, так как в голосе Сансы прозвучали знакомые пафосные нотки — так иногда вещал его покровитель — настоятель иезуитской общины.

    — Ты омерзителен.

    — А ты — святая невинность, блин! Хорошо. Будем есть тухлую ветчину и консервы, раз ваше высочество столь брезгливы. Ты, часом, не состояла в Гринписе?

    — Чем тебе не нравится Гринпис?

    — Ничем. Но теперь его нет. И людей тоже нет. Так что радуйся, защитница животных. Кстати, раз ты их так любишь — то почему так невзлюбила моего кота?

    — Все наоборот. Это он меня невзлюбил. Я думаю — это ревность.

    — Что, кот ревнует тебя ко мне?

    — Нет, кот ревнует тебя ко мне. Ты же его человек. А я отвлекаю.

    — Вот и не отвлекай тогда — побереги джинсы. Куда теперь?

    — Все время прямо. Это не София — нам до нее ехать и ехать.

    Они катили по узкой улице. Вокруг бушевало лиловое буйство — вот почему так надоедливо воняло глициниями. Они были везде — свешиваясь из-за каменных стен гроздьями экзотического винограда. «Трупов пока не видать», — порадовался было про себя Сандор и тут же дал себе пинка — сглазил!

    Слева зияла открытой дверью небольшая пиццерия на вынос. На красной скамейке под окном привалилась к стеклу совершенно нетронутая девушка — чуть помладше Сансы. У ее ног сидел парнишка лет пятнадцати, уткнувшись лицом в колени своей подруги. В мозгу предательски дернулась мысль — «А уж не сестрица ли это с каким-то хахалем?» Но нет, Санса позади вздохнула, вцепилась в его плечо чуть сильнее, но ничего не сказала.

    Значит, пронесло. Сандор подумал, что неплохо будет изучить эту забегаловку постапокалиптических Ромео и Джульетты на предмет еды. Если подростки там кантовались — возможно, не все еще унесли.

    Они проехали перекресток — справа вдалеке, в конце улицы, разинул пасть крепостной портон — арка с мостом, под которым поблёскивал уже знакомый, огибающий старую часть города канал. Сандор подумал, что не так уж ужасна была смерть этих двоих в пиццерии. Просто заснули рядом. Если бы он мог выбирать — возможно, такой вариант был не самым последним. Хорошо, когда есть кто-то, кому можно уткнуться в колени. Если он есть.

    — Стой, вот тут. Мы приехали, — царапнул его слух Сансин почти истеричный голос. — Справа. Видишь дверь?

    — Вижу. Вон та, с табличкой?

    — Да.

    Он припарковал скутер под галереей арок вдоль домов — чтобы солнце не сильно разогревало. Улица пустовала — здесь, пожалуй, было еще более жутко, чем в Венеции. Машины стояли где ни попадя, под сине-белыми с красным кружками с запретами парковки. «Сквозной каретный проезд — машины не ставить» — гласили надписи возле ворот, ведущих в наглухо закрытые внутренние дворы, где итальянцы прятали свои сокровища — микроскопические ухоженные садики, коврики с собачками, детские коляски за тысячу евро и видавшие виды велосипеды.

    Сандор вспомнил, как жаловались послушники в обители святого Антония Падованского, что город-университет славится своими похитителями велосипедов, поэтому чем гаже вид транспортного средства, тем лучше. Воры проявляли недюжинную изобретательность, отвинчивая в ночи все, что можно было окрутить, и оставляя неудачливому хозяину порой только прикованное к столбику толстенной цепью колесо.

    — Сандор, ты поставил мотороллер под «сквозной проезд».

    — Ага. И кому он теперь нужен, этот сквозной проезд? Под похоронные дроги разве что. Или под чумной драндулет нашего друга из Венеции.

    — Ах, стало быть, ты его тоже видел? — Санса слезла со скутера и сердито уставилась на Сандора. — А какого лешего ты тогда морочил мне голову со своими галлюцинациями?

    — Ты сказала, что это смерть в гондоле, мать моя женщина! Это уж точно был бред. Но кто-то там был, допускаю.

    — Вот ты всегда так. Забирай своего писающего мальчика.

    — Не всегда. Пошли, — Сандор забрал у нее переноску и решительно двинулся ко входу. Парадное было наполовину застеклено и надежно укрыто толстыми решетками. Видимо, вандализма и тут хватало.

    Санса дернула ручку, и дверь с важным скрипом отворилась. На их счастье. Поразмыслив, Сандор решил, что это дурной признак. Едва ли кто-то, сидя внутри, оставил подъезд незапертым.

    Внутри было душновато и пахло уже знакомо — пылью, глициниями и тлением. Из холла вела еще одна дверь — в зеленеющий не поблекшей еще под жарким солнцем этого невыносимого мая листвой сад. Санса, не заглядывая во внутренний двор, рванула к широкой лестнице, и Сандор поразился похожести помещений ее венецианского убежища и здешней школы — тоже, кстати, при монастыре. Попроще, построже — никаких тебе средневековых картин и хрустальных подвесок, но суть та же. Темное дерево, покрытое патиной, белые потолки с лепниной, идеальная чистота — когда-то. Сейчас узоры на беленых поверхностях покрылись изморозью паутины, по углам скопились бледные клубки пыли, из которых, как в неумелой попытке скрыть сокровища, яркими пятнами подмигивали подсыхающие цветки глициний. Кто же оставил открытой дверь — и зачем?
    — А тут кто заправляет? — бездумно спросил он просто для того, чтобы нарушить мучающую его тишину.

    — Салезианки, — торопливо бросила Санса поднимаясь по мраморным, по краям заклеенным «антискользящим» скотчем ступеням. — Ты идешь? Или давай разделимся. Осмотри сад пока.

    — Мы уже это обсуждали. Не разделимся. Что там наверху?

    — Жилые помещения. На третьем этаже. А на втором — классы.

    — А на первом?

    — Младшая школа — без пансионеров, просто частная гимназия, рекреационный зал и столовая.

    — Все-то ты знаешь… — буркнул Сандор, направляясь к лестнице и сердито оглядываясь в сторону темного коридора, зияющего ему в спину немым укором. Марцио в переноске уже устал вертеться и безнадежно шипел время от времени, напоминая о том, что он жив — еле-еле. Сандор все думал, что надо бы убрать из клетки мокрый матрас, но скрепя сердце решил подождать результатов поиска младшей Старк. Пока не станет ясно, что им делать дальше.

    — Я тут жила однажды. Сутки. Железнодорожники бастовали, а на автобус было слишком поздно садиться. Задержалась у сестры, и пришлось заночевать. Ну, мне сделали экскурсию.

    — Интересно было? — с издевкой спросил Сандор.

    — Не очень. Но библиотека у них тут хорошая. И монашки поактивнее наших. Такие деловитые. И языкатые. Но это, похоже, у них общее.

    — Будь я монашкой, тоже бы над всеми стебался. Одна радость… А монахи у нас вполне добродушные…

    — Ага. И сардины… — хихикнула Санса. — А еще это оттого, что они иезуиты…

    — И что? — непонимающе спросил Сандор.

    — Ну-у-у… — Санса замялась. — Они всякое выдумывают…

    — А? Ты о чем? Сидят в кельях и стоят мировые заговоры? Измышляют, как бы внедрить экуменизм в общество? Боже, Санса, что за средневековые предрассудки? Монахи себе и монахи. Все это давно в прошлом…

    — Как ты их защищаешь! Прям покраснел весь. Слушай, Сандор, а ты не думал…

    — Нет, — отрезал он. — И вообще — это мое дело. И, по-моему, ты уже спрашивала…

    — Нет, а что такого? У нас была девочка-монашка — она тоже была сирота, как ты. Когда никого нет, это выбор вполне логичен.

    — Кому как. Женщинам это проще.

    — Почему? — Санса даже замерла на ступеньке, обернувшись к нему. — Что ты хочешь этим сказать?

    — Ну, как это… — Сандор понял, что его язык завел его в неприятности. Не про особенности мужской физиологии же ей вещать! Определенно, его переклинило с этой поездочкой… — Женщины вообще сильнее духом. Так мне кажется. Вы рожаете и ну — терпеливее. И…

    — И — мне кажется, ты совсем другое хотел сказать. Что нам не надо — как вам. Потребности не те, да? Это ты имел в виду? — как фурия, напустилась на него Санса.

    — Вовсе нет, — пробурчал вконец обескураженный Сандор. Отпираться было глупо — ведь он именно про это и думал. По жизни ему казалось, что женщина только соглашается на это — на удовлетворение мужских потребностей. И что реально это только уступка, не более того. А вообще прекрасно может жить и без — особенно когда отстрелялись с детьми. Поэтому логически женщинам сам бог велел идти в монашки, если у них нет потребности завести семью. Есть, конечно, женщины особые. Вроде его давнишней знакомой цыганки или шалав Григора. Но и то, распущенность Розы наводила его на мысль, что это тот самый случай, когда ее попросту развратили сызмальства. Даже ее бравады казались ему неискренними. Вырасти она в нормальных условиях, кто знает, были бы у нее такие наклонности.

    Сандор подробно проштудировал Набоковскую «Лолиту», когда настоятель был в отъезде — книга была похищена из личного архива его воспитателя, как и в случае Сансиного фолианта. После этого чтива — было до неприличного интересно и до омерзения противно — Сандор избегал даже мыслей о барышнях младше себя — насколько это было возможно. Это был тот самый случай, когда книгу не надо было читать. Ассоциация с зависимостью Сансы от ее чтива лезла в голову сама собой. Иногда он думал, как бы стащить этот проклятый том и просмотреть, на что она так подсела. Потому что от «Лолиты» он так и не смог оторваться — пока не прочел до конца и не впихнул мерзкое произведение обратно на полку. Когда временами его друзья-монахи оборачивались на юных туристок, праздно болтающихся полуголыми по городу даже в воскресенье, он с содроганием думал, неужели каждый из них в душе терзается Гумбертовыми мыслями, и тогда ему хотелось сбежать подальше — на один из венецианских крошечных островов, где не будет ни баб, ни мужиков. Только деревья, хижина и море вокруг.

    Санса казалась ему примером чистоты — в противовес шлюхам, Розе и всяким развратным бабенкам за сорок, что развлекались втайне от мужей даже с монахами. Ей явно было не нужно — все подобное просто не могло к ней прилипнуть. Поэтому неожиданную ее реакцию на его тираду по поводу монашек Сандор не нашел ничего умнее, как списать на вечную болезнь оголтелого феминизма, которым было пропитано северное итальянское общество.

    Эти идеи равенства полов его смешили. А в итоге получалось, что мужики сидели при южных мамочках до сорока лет, поглощая домашние тортеллини и радуясь безупречно выглаженным рубашкам, а выучившиеся на суперспецов их вечные невесты c двадцатилетним стажем ожидания неожиданно уезжали за кордон и возвращались остриженными под мальчика лесби, все знающими о жизни и презирающими мужиков как явление. В таком мире монашки были вполне понятным выбором. А апокалипсис — вполне закономерным событием.

    Санса, так и не дождавшись от него вразумительного ответа, покачала головой и продолжила путь наверх. Сандор, покачивая переноской, двинулся ей вслед, стараясь идти помедленнее, чтобы не оказаться слишком уж близко, и глядя куда угодно, только не на соблазнительное зрелище, открывающееся парой ступеней выше. Как-то один из братьев обители заявил, что джинсы — богомерзкое изобретение, за что был осмеян всеми во главе с настоятелем. Тогда в обсуждении прозвучали мысли, что лучше женщина в штанах, чем в мини, да и ей так безусловно удобнее, что соблазна меньше и что время средневекового мракобесия давно миновало. Сам же Сандор в спор не ввязывался, а про себя думал, что любая гармонично сложенная девушка в джинсах во сто крат привлекательнее грузных бабищ в платьях в цветочек, что так любило поколение послевоенных детей.

    На Сансе все сидело ладно, а в джинсах она была неотразима — этакая королева рок-н-ролла, с «конским хвостом», в чуть просвечивающей светлой майке (кофта была безжалостно скомкана и упихана в раздутый рюкзак). И у нее все было на месте, ничего лишнего — ни складок жира по бокам, не вызывающих ничего, кроме отвращения, ни врезающегося в мясистую спину «верёвочного» белья (на это Сандор уже насмотрелся в старшей школе и все думал, глядя на кружевные, дурно простиранные трусы, торчащие из лопающихся на слоновьих бедрах джинсов сидящих впереди одноклассниц, что даже у изголодавшегося по сексу монаха такая картина отобьёт всякое желание напрочь).

    Санса была идеальна — и холодна, как шапки вечного снега в ее родных горах. Не то что тронуть — думать о таком было кощунственно. В джинсах и майке она была чуть ближе, на полшага спустившись к земле — но все же бесконечно далека. Так что пусть себе идет поступью манекенщицы по мраморной лестнице. У нее свои тараканы — у него свои, не стоит даже пытаться их смешивать.

    Сандор отвел от Сансы не желающий отрываться взгляд и занялся подсчетом своих шагов наверх, глядя на носки ботинок и следя за тем, чтобы не задевать переноской чугунные витые перила. К наждачной нашлепке очередной ступени прилип здоровенный комар — из тех, что вечно налетают в ванную и болтаются вдоль темных окон, стрекоча и действуя на нервы. Карамора устало трепыхалась, шевеля нелепыми длинными конечностями. Сандор придавил агонизирующее насекомое, шагнув через две ступени. «Вот он — бог. Наступил — и дело сделано. Просто потому, что надоело».

    Они прошли второй этаж и, чуть ускорившись, добрались до третьего. Санса почти бегом рванула в левый коридор. Половина дверей была открыта. Сандор заглянул в одну такую. Ничего. Обычная студенческая комната, идеально убранная. Кровать с белым плюшевым мишкой среди двух волосатых думок, стол, стул. На стене — безмятежно улыбающаяся мадонна, и под ней плакат с какой-то черноволосой певичкой — из итальянок, что упорно поют по-английски муть про любовь. Мадонна смотрела в никуда и отмаливала человеческие грехи. «Очень вовремя», — подумалось Сандору. Певица, напротив, казалось, решила все эти грехи воплотить, подцепив синим ногтем майку и задрав ее почти до самой груди, демонстрируя татуированный живот и миниатюрный раздвоенный дьявольский хвост, торчащий из пупка в качестве пирсинга. Из непривычного — мертвый айфон на столе. Еда теперь стала важнее, чем эти прибамбасы. Все возвращается на круги своя… Всем, кто выжил — уже не до гаджетов. А остальным — мадонна помолится, певичка отпоет…

    — Ее комната — вот эта…

    Дверь оказалась не запертой, хотя была прикрыта. Санса рванула ручку так, что Сандору показалось, что она сейчас рухнет на спину с этой самой круглой под серебро нашлепкой в руках — как в дурацких сериалах, когда за кадром ржут, чтобы дать понять, где шутка. Но нет — все обошлось. Она просто зашла внутрь. Забежала, а не зашла и заметалась по келейке, как давеча Марцио — пока не понял, что это бесполезно. Тут, впрочем, тоже было бесполезно — это Сандор знал уже в коридоре.
     
    Anemone нравится это.
  2. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Он осторожно зашел в комнату вслед за Сансой. Так же чисто, как и в предыдущей. Кровать застелена по-армейски, никаких подушек и игрушек, никаких плакатов — ничего. Телефонов, впрочем, тоже не оказалось, а дверца шкафа оказалась приоткрыта.

    Санса метнулась в коридор, потом вернулась обратно.
    — Арья… Надо проверить ее вещи, вот что.

    — Проверь. Санса, слушай…

    — Нет, надо проверить вещи. Не говори ничего.

    Она глянула под кровать, потом открыла шкаф.

    — Рюкзака ее нет… Это же хороший признак, да?

    — Да. Возможно, — нехотя пробурчал Сандор, не желая подавать лишних надежд, но не в состоянии ответить ничего другого, глядя на ее побледневшее от напряжения лицо и вопрошающие — ну при чем тут он? — беспокойные синие глаза.

    — Арья всегда таскалась с рюкзаком. Она такая — из спортивных…

    — Это хорошо. Если она в городе, ей будет проще. Знаешь, я тоже бы не стал тут торчать, — сам не зная зачем, промямлил Сандор, вопреки своему намерению не врать и не заговаривать зубы. Место было не хуже и не лучше — вполне себе закрытое, если сидеть тихо. — Вернее всего не сидеть на месте… Но вот где ее искать — в этом вопрос…

    — Не знаю, — скисла Санса. — У нее была пара подруг в городе, насколько мне известно, и еще какой-то приятель. Именно приятель, — подчеркнула она, словно это было теперь важно — трахалась ли с кем-то ее, скорее всего, мёртвая сестра. — Арья… ну, она не из тех. Совсем не из тех.

    — И это хорошо, — проклиная себя за идиотизм, продолжал ладить, как попугай, Сандор. Надо было увести ее отсюда — и потом самому вернуться и все осмотреть. В кои-то веки Сандор обрадовался наличию дурацкой книги. В голове у него уже созрел план — найти заброшенный дом, заселиться туда, проверить дверь, покормить Сансу и кота и засадить свою спутницу за чтение (жаль, что кот на такое не поведется), а самому пройтись по улицам и приискать пожрать и, возможно, еще один скутер — если посчастливится. А заодно и разведать обстановку. Сансу на такую прогулку брать было противопоказано…

    Санса продолжала смотреть вещи сестры. Из тумбочки вытащила альбом с, видимо, семейными фотографиями. С обреченным видом начала его листать и тут же почти подскочила от радости.

    — Она вытащила несколько фоток! Значит, и вправду ушла — специально собиралась… А может такое быть, что она направилась домой… — упавшим голосом пробормотала она, прижимая альбом к лицу.

    — Едва ли. Сколько ей лет, ты говорила?

    — Тринадцать. Но она не такая, как я, понимаешь… Она всегда мечтала быть мальчиком. Она и есть почти как мальчик…

    — Ладно. Мальчик, девочка… Пошли. Глянем в саду и надо продвинуться, — решительно сказал Сандор, видя, что Санса почти плачет.

    — Продвинуться куда? Мы никуда не поедем. Мы будем сидеть здесь и ее искать… Пока не найдем.

    — Не поедем. Но я предпочел бы что-то менее глобальное… Частный дом или квартиру. Лучше дом. Чтобы держать выходы под контролем. Понимаешь? Если она отсюда ушла, вряд ли вернется…

    — Ну хорошо. Найдем что-нибудь неподалеку, ага? Чтобы видеть вход и следить.

    — Хорошо. Неподалеку. Будем следить. Теперь пойдем. Надо выпустить кота, а то он совсем озверел…

    — Кота? Да… А слушай, — Санса на минуту отвлеклась от терзающих ее мыслей, — я тут подумала… Можешь выйти?

    — В смысле? — Сандор взглянул на нее с подозрением, не понимая, зачем такое вообще могло понадобиться…

    — У Арьи там пара брюк есть — они мне подойдут. Она ниже меня ростом, но никогда не подшивает джинсы — если длинны, все равно ходит прямо так, пока лишние сантиметры сами не оторвутся. Она малость плотнее меня, так что могу попробовать влезть в ее вещи. А то воняет, — нерешительно, глядя в сторону, пробубнила Санса.

    — Влезть в ее брюки? Зачем тебе это надо? Мы найдем магазин, возьмёшь себе новое. Не надо надевать чужие вещи… Это как-то…

    — Это не чужие, — с недоумением сказала Санса. — Это вещи моей сестры… Она иногда брала мои — хотя редко. Мы с ней не совпадаем по стилям.

    — Ну вот я и говорю — чужие. Ты же их без спросу берешь… — окончательно запутался Сандор, отдав себе отчет, что очевидные для него вещи могут быть непонятными другим. Это был не тот момент, чтобы делиться опытом общения с братьями. Совсем не тот.

    — Ага. А те вещи в магазинах мы брали с разрешения, — саркастически проронила Санса. — Не говоря уже о скутере…

    — Это была жизненная необходимость. Это другое.

    — У меня тоже жизненная необходимость. Мне необходимо быть чистой и не вонять, как лоток для котов. Можешь ты это понять? Не думаю, потом, что Арья будет против…

    — Ты этого знать не можешь. Ты — не она, — раздраженно бросил Сандор. Тема ползла, куда ему не хотелось. В конце концов, это не его дело. — Ладно, делай как хочешь. Я жду за дверью.

    Он, не глядя на нее, вышел и притворил дверь. Присел на корточки рядом с переноской. Марцио потянулся к нему в надежде, что хозяин наконец откроет ненавистную клетку, но смекнув, что не тут-то было, разочарованно мявкнул и отвернулся, мазнув Сандора по руке пушистым кончиком хвоста.

    — Прости, приятель, уже почти. Мучиться осталось недолго. Я надеюсь….

    Через две минуты Санса вышла из комнаты Арьи в другом облачении — в драных на коленке черных прямых, слегка тесноватых ей джинсах и в свежей клетчатой рубашке. По дороге она закатывала рукава повыше.

    — Майка была вся потная. А рубашка эта моя — забыла, когда ночевала здесь. День был жаркий, приехала в ней, уехала в майке, — оправдывающимся тоном нерешительно сказала Санса. Сандор не стал ничего отвечать. Ей не нужно его одобрение — а если и нужно, он не сомневалась, что взгляд его все равно выдаст. Даже в прикиде с чужого плеча она была совершенна. В руках Санса мяла и выгибала семейный альбом.
    — Если ты закончила, идем. Еще надо глянуть в саду и на кухне.

    — Ага.

    Сандор подхватил переноску с, по-видимому, уже отчаявшимся котом и поплелся вниз. Санса шла за ним, шурша альбомом. Он подумал, что вежливо будет попросить его посмотреть — но, если честно, Сандору неинтересна была ее семья. Ему была важна лишь сама Санса. Все, что шло по ту сторону зеркала, лишь отдаляло ее от него. Семейный альбом был напоминанием о том, что он такое, и где на социальной лестнице находится она сама. А уж если они выжили… думать об этом не хотелось совсем. Разве что его возьмут в качестве шута ко двору. Или приживалкой. Но на такие роли Сандор и сам бы ни в жисть не согласился, а других ему ранее существовавший социум не предлагал. В монастыре не было постыдно — это был почти паритет — работа за кров, польза за пользу. Да и ему было приятно там жить — никто не смотрел на него свысока, никто его не жалел. А тут и мечтать было нечего — уродом он был, уродом и останется. Санса забыла об этом — на время. Потом она вспомнит — когда глянет на него глазами своей матери и братьев и ужаснется, как ей вообще пришло в голову проводить время с таким, как Сандор Клиган.

    В саду было тихо и жарко. Птицы молчали — зной, по-видимому, распугал и их. Справа от выхода, под волосатой ногой пальмы они нашли с полдесятка могил — ровные темные пятна на земле, скромные крестики, сделанные, судя по всему, из обломков стула. Из одной из могил торчало самое настоящее молебенное распятие, потемневшее, черного дерева, инкрустированное серебром. Иисус скорбно взирал на них из-под тернового венца. Его пробитые искусно сделанные ноги спрятались в тени увядшего букета желтого жасмина, заботливо поставленного в стеклянную вазу.

    — Это, наверное, настоятельница, — тихо сказала Санса. — Я знала ее.

    — Ну вот. Похоронили хорошо… — пробубнил Сандор. У него все вертелось на языке слово «качественно», но он почитал его не слишком приличным, хотя оно точно отражало суть маленького кладбища. — Добротные могилы, аккуратно, чисто.

    — Арьи тут нет. Не удивлюсь, если хоронила она. Она вообще все делает аккуратно, и руки у нее из нужного места растут… Хочешь, пойдем?

    — Да, надо бы… Все устали…

    По совести сказать, ему осточертели кладбища. Он не знал никого из лежащих там. Сандора вообще мало интересовали ушедшие. В каком-то смысле он им завидовал. По крайней мере, страсти их уже не терзали…

    Они заглянули в кухню и нашли там распотрошённую упаковку с вишневым соком, из которой было взято с пяток пакетиков и пустой мешок из-под рогаликов с шоколадом.

    Сандор забрал остальные соки, сунулся в закрытый здоровенный холодильник и чуть не сблевал от кошмарного запаха тухлятины — кто-то оставил там половину жареной курицы. Он поскорее захлопнул злосчастную дверцу и оглянулся на Сансу, что безучастно смотрела в окно.

    — Ничего там нет. Пошли. А соки могла взять твоя сестра. Ты видела?

    — Ага. Какая теперь разница?

    — Что, прости?

    — Ничего. Пойдем…

    Они молча вышли из пансиона и закрыли за собой дверь. Марцио опять начал орать, чувствуя движение. Пока они искали заблудшую овечку Старков, погода резко поменялась. Над Падуей зависли тяжелые грозовые сизо-лиловые тучи, резкий ветер гнал по прямоугольным булыжникам сухие головки глициний и выцветшие рекламные бумажки.

    Санса, прищурившись, глянула на небо, поежилась и направилась было к скутеру, но Сандор махнул рукой.

    — Нет, погоди. Осмотрим дома напротив — вон там, на той стороне улицы. Может, повезет… Чтобы быть поближе…

    — Хорошо. Как знаешь… — безжизненным голосом сказала Санса. После кладбища ее что-то тяготило, но он не знал, что это были за мысли. «Сначала дом — потом утешения», — решил для себя Сандор. Иначе они опять увязнут.

    — Слушай, жди меня за дверями. Там могут быть…

    — Трупы, я знаю. Мы это почувствуем сразу — при входе… — бросила она и побрела по неровной брусчатке под галерею арок напротив. Шла Санса медленно, спотыкаясь, словно вслепую — как будто на ее плечах лежало все бремя мира. Сандору безумно захотелось хоть как-то ее поддержать — но они были не настолько близки, чтобы он мог лезть с тупыми утешениями а-ля «все будет хорошо». Тем более, он был почти уверен, что хорошо не будет.

    <Первый подъезд оказался запертым, из-под второго несло так же, как благоухает в жаркий день не вывезенный вовремя контейнер с органикой. Сандор решительно миновал этот вход (перед зеленой свежевыкрашенной выпендрежной дверью с золоченой ручкой по центру лежал коврик-зербино с надписью «Welcome» Вот тебе и велкам — уже как-нибудь обойдутся без душевных встреч.

    Третья была притворена, и Сандор сделал бледной Сансе знак подождать и приложил палец к губам. Он зашел внутрь тесного подобия холла и уже понял — тут тоже пролет. Запах был не таким отчетливым, но спутать с чем-то еще его было невозможно. Можно было развернуться и пойти к Сансе, но он, влекомый каким-то странным любопытством, сродни тем, что толкают мальчиков лезть в заброшенные гаражи и гнилые подвалы, двинулся по узкому, заставленному сухими розами в мещанских фарфоровых вазочках с ангелочками коридору. Так он добрел до чистенькой кухни, где на веселенькой пестрой плитке возле старомодного холодильника лежал дохлый пекинес. Возле него кишели здоровенные черные муравьи. Сандор развернулся и вышел, не уверенный, что псина сдохла от «Морфея» — обивка холодильника была здорово изодрана.

    Он добрался до проходной гостиной и, содрогаясь от ужаса от немыслимого количества вышитых подушечек и фотографий с собачками, заметил еще одну дверь в глубине, закрытую. Она тоже была изодрана когтями несчастного зверя, и Сандор, размышляя, что именно сподвигло питомца так рваться в спальню к хозяину, и уж не голод ли это был, открыл дверь. Старушка мирно отошла в мир иной во сне. В комнате было отворено окно, и именно поэтому воняло не так сильно. А вот все остальное было в наличии — и мухи, и их дети. Хорошо, хоть собачка не добралась. И хорошо, что желудок у него был почти пустой.

    — Что там? — спросила сидящая на коврике с розами Санса, захлопнув альбом, который она то и дело просматривала — Сандор успел заметить рыжеволосую мать в обнимку со старшей дочерью — типичная студийная «парадная» фотография. Нет, таращиться на эту слащавую показуху он определенно не хотел.
    — Ничего, — скучливо ответил он, внутренне содрогаясь от картин, стоящих перед глазами. — Но это нам не подходит.

    — Почему?

    — Поверь мне на слово. У них там всего одна кровать. И она уже занята…

    — Занята? Ох… Прости.

    — При чем тут ты? И что мне за дело до этих людей? Знаешь что — я думаю, надо взломать ту, запертую дверь. Потом как-нибудь наладим замок.

    — Хорошо, — Санса встала, опершись ладонью о коврик и поморщилась. — А чем?

    — У меня есть инструмент и для этого. Прихватил из коллекции иезуитов…

    Когда он вернулся с самой банальной фомкой, Санса сдавленно хихикнула.

    — Ну и инструментарий у поклонников Иисуса!

    — Пути, знаешь ли, неисповедимы… — буркнул Сандор и занялся белой дверью. Замок крякнул и, судя по всему, начал поддаваться. Хороший удар ногой — и дело было сделано.

    — Ну вот. Это правильное «Добро пожаловать». Погоди, проверю…

    В доме ничем не пахло — кроме затхлости, мастики для паркета и все тех же глициний. В глубине мерцала стеклянная дверь, что вела в маленький садик во внутреннем дворе. Кажется, они нашли идеальное прибежище…

    — Мы останемся здесь. Заходи! — позвал Сандор меряющую шаги перед дверью Сансу.

    — Что, трупов нет? — боязливо поинтересовалась она и шагнула за порог, занося клетку с Марцио, замершим в ожидании перемен.

    — Похоже, нет. Не пахнет точно.

    — Ну, это ничего не значит. Ты же видишь — тут есть двор. Может, там.

    — Давай посмотрим сразу…

    Сандор решительно зашагал к выходу в садик. Санса едва успевала за ним. Позади заорал окончательно потерявший терпение Марцио. Похоже, заботливая Санса оставила его прямо в коридоре.

    Дверь была не заперта. Сандор толкнул ее, и мелодично, постукивая о стекло, зазвенел ловец снов, висящий над входом на аккуратном крючке. Ракушки, переплетённые с бубенцами, все пели, и им вторил постукивающий о деревянную часть косяка низко висящий медный колокольчик.

    Под тенью старого чубушника на аккуратном куске толстой фанеры, искусно закругленном и ошкуренном, было написано, вернее, выбито: «Джорди». И внизу то ли выжжено, то ли что-то в этом духе: «Спи. Мы еще встретимся. Люблю». Кто поставил такое надгробие, было непонятно, и где был теперь этот кто-то, тоже было неясно. Они постояли с минутку, потом зашли внутрь. Сандор задел бедром колокольчик, и он еще долго недовольно, на низкой ноте гудел, затихая.

    — Ну что, остаёмся здесь? — спросила Санса, рассматривая фотографии в ракушечных рамках, облепившие, казалось, все стены, как их прежние хозяева — мидии и устрицы — обустраиваются на дереве кораблей.

    — Ага. Я гляну в комнатах и принесу вещи.

    В длинном коридоре оказалось четыре двери и лестница в подвал. Гостиная была совмещена с кухней, и из нее тоже имелся выход в садик. Две спальни — одна из которых была явно хозяйской, с большой двуспальной кроватью, застеленной синим с белым одеялом в заплаточном стиле — из пёстрых узоров лоскутков. Хозяйка дома была явно мастерицей.

    Сандор покосился на свадебную фотографию на тумбочке — единственную не в ракушечной рамке, а в строгом модерновом серебре. Имен не было, со снимка глядели рыжая девочка не сильно старше Сансы и рыжий же, весь в мелких веснушках, как кукушкино яйцо, парень. Подпись на рамке гласила: «Сентябрь 2009, озеро Комо. Два счастливых дурака». И вправду.

    Он проверил вторую спальню — это был явный задел под детскую: под белоснежным потолком висел мобиль со стрекозами, даже стены были расписаны — облака и звезды, бабочки и птицы, искры от нарисованных то ли цветов, то ли языков пламени, бегущих по изумрудной с блестками траве. Картинка, изображающая какой-то средневековый замок, осталась недорисованной — был намечен силуэт дворца и затейливых многочисленных башенок и бегло нарисована фигурка всадника под стенами будущего замка. Прописан был только фон — закатное пылающее небо. Казалось, рыцарь скачет прямо в пожарное зарево. Сандор содрогнулся и поспешно вышел.
    — Что там? — поинтересовалась Санса, дошедшая уже до фотогалереи напротив недоделанной детской. Кто из живших тут был автором снимков, было неясно, но по стилю Сандор догадался, что это не спящий во дворе вечным сном Джорди. Детали цветов, травинки в макроварианте, морские звезды, какие-то жуки в полете, тени от вешалок, облака… Обычные объекты мастера явно не интересовали.
    — Ничего. Пустая комната с картинками. Я пошел за вещами. Будь добра, выпусти кота во двор, — сухо бросил он и вышел на раскаленную мрачную улицу. Дом рыжих молодоженов был на диво прохладен — словно своими ракушками безымянная исчезнувшая хозяйка заманила туда морской бриз. Сандор выгреб из мотоциклетного кофра сумку с продуктами, глянул на еще сильнее потемневшее тревожное небо, отцепил рюкзаки и нагруженный, как носильщик на вокзале, потащился к их новому жилищу.

    Оценив развороченный вход, он старательно отогнал мысль, что они все-таки поступили нехорошо, ворвавшись в это уютное, прихотливо обустроенное гнездышко. Почему-то у Сандора было такое ощущение, что хозяйке все равно — даже если она осталась в живых, а не умерла в один из дождливых раннемайских дней под порядковым номером в крупном университетском госпитале. Если даже Джорди был похоронен в саду, а дом заперт и покинут — значит, прошлое было отброшено, и перед выжившей лег новый путь.

    Отвлекшись на эти смутные мысли, он затворил за собой изуродованную дверь и с облегчением заметил изнутри солидно звякнувшую о крашеное дерево внушительной толщины цепь. «Наверняка работа Джорди», — подумалось ему. Он уходил на работу и хотел, чтобы молодая женушка была надежно укрыта. А она шла снимать свои лепестки роз и забывала о дверях, цепочках, злоумышленниках. Так же, как Санса — занятая своими фантазиями и утопиями, что были важней и ближе реальности. А где, кстати, она?

    Сандор увидел во дворике важно прогуливающегося Марцио, и у него отлегло от сердца — он мучительно боялся, что Санса попросту бросила кота маяться, увлеченная фотографиями и собственными воспоминаниями о счастливой жизни. Ему было страшно перестать ей доверять — это было больнее кастаньяты и сводило судорогой внутренности похуже, чем ненависть к Григору. Нет, не забыла. Он посмотрел там-сям, нашел просторную темную ванную, в которой обнаружился здоровенный бак со слегка пахнущей плесенью водой — Сандор обновил новый унитаз и щедро плеснул себе на руки из валяющегося в раковине ковша. Сансы не было во дворе, не нашлась она и в столовой. «Неужели заснула — или пошла проверять темный подвал, как героиня вечного ужастика?» — недоумевающе подумал Сандор.

    Она стояла в недокрашенной пустой детской, прислонившись рыжей головой к птицам, летящим к горизонту, и рыдала — молча, кусая крупноватыми зубами костяшки пальцев. У ног валялся ее задрипанный альбом, откуда со школьной фотографии бычилась девица лет тринадцати: скуластая, загорелая, как сицилийка, презрительно-пристально глядящая в объектив холодными темно-серыми глазами. Она не улыбалась, но рот был приоткрыт и заметны были такие же крупные, как у Сансы, ярко-белые на смуглом лице зубы и скептическая ямочка на щеке. Сестра.
    — Ты что?

    — Я… я ее упустила. Сандор, она потерялась! Ну как я теперь вернусь домой, как покажусь маме? Отец — он велел мне присматривать за ней. «Следи за Арьей, — сказал он. — Ты единственная ее семья в этом далеком от дома месте». Он знал, что она будет отплевываться — и мне надо было… Я должна была следить за ней незаметно, понимаешь? Изредка звонить, иногда писать, перекидываться фотками в чате… А я забыла про это. Моя жизнь была такой… было много других мыслей и дел, а потом это просто сошло на нет, и мама сообщала мне новости от Арьи и укоряла меня за то, что я опять пропустила выходной. Я все думала, что у нас будет время, что скоро мы поедем на каникулы и все наладится, и что мама справится с ней лучше — Арья всегда такая упрямая, с рождения. А потом началась эта буза, и она просто исчезла, и я даже не представляю, в какую сторону ее понесло. Я не знаю ее, Сандор, вот вообще! Не понимала и не понимаю родную сестру. Я больше понимаю хозяйку этого дома — с ее ракушками и фотографиями… и чувствую, почему она ушла…

    Он не помнил, как оказался возле стены, не отдавая себе отчета в том, что делает. Возможно, все дело было в ее слезах — иначе бы Сандор никогда не решился подойти так близко. Его потянуло к ней, словно у Сансы в руках была невидимая цепь, с каждой минутой все теснее сдавливающая ему горло. А может быть, то, что она говорила, было настолько невыносимым, что ему захотелось прервать этот бессвязный горький поток откровенности. Он не знал, что ей ответить — поэтому просто поцеловал ее, воспользовавшись моментом и беззащитностью ее распухших от рыданий и сожалений губ.

    Краем глаза Сандор видел пряди Сансиных рыжих волос на неровной глади белой стены: птицы летели ввысь, искры рассыпались вокруг них, и на миг — только на мгновенье — все барьеры стерлись, все страхи ушли.

    От Сансы пахло пылью дорог, цветами и слегка — потом. Сандор толком не умел целоваться, и все выходило до смешного нелепо, по-детски и наивно — без изысков и претензий на взрослость. Он услышал, как за окном громыхнуло, и по крыше забарабанили первые капли дождя. Губы ее были влажными и дрожали, как задетый небрежной рукой утренний, залитый росой цветок. Или это крыша растаяла, своды, расписанные незнакомой художницей, ушли в небо, а потолок слился с грозовыми облаками, стрекозы на мобиле сорвались со своих ниток и улетели к каналу, а их, прислонившихся к стене, залило дождем и слезами по утерянному?

    Сандор оторвался от нее и слегка отстранился, пытаясь понять, какой реакции ожидать. Санса опустила мокрые потемневшие ресницы и, казалось, замерла в тяжком раздумье. Он ждал, давая ей возможность уйти — или врезать ему по щеке, как полагается делать порядочным синьоринам, когда у них крадут нежеланный поцелуй. А она вдруг подняла на него невидящий, туманный взгляд и сама потянулась — ближе, теснее, невыносимо откровеннее — и поймала его губы своими.

    Ее поцелуй был другим — она точно знала, что делает, и была к этому готова — словно сто лет как ждала этого часа, этой минуты, раскрываясь под его жаждой обладать ею всецело. Сандор почувствовал вкус ее слез — и еще что-то сладкое — фруктовый сок? — ее дыхание? От этого ответного ее жеста он полностью потерял контроль и вместе с тем почувствовал, что это не то, что было там, на скутере, когда ему сносило башню от ее случайных прикосновений. Женщина — самая желанная на свете — ответила ему, и он не мог нарушать те границы, что были допустимы, пусть они состояли лишь из потоков дождя и опавших цветков глициний. Это было его мужское бремя — ждать ее, не брать чужое — пока его не позовут идти дальше. А она, казалось, хотела чего-то большего и трепетала под этим нескончаемым мучительным поцелуем. Сандор осторожно коснулся рукой ее шеи — там, где шла пограничная линия загара под мягким воротом рубашки — и тут же понял, что это был лишний жест, и что он поторопился.

    Санса словно окаменела — из части его самого неожиданно превратившись в мраморную статую и вжавшись в странно поблекшую стену. Он заставил себя посмотреть на нее — и поймал загнанный, как у раненого зверя, режущий синим взгляд. Сандор отступил, убрал руки за спину. Санса все еще молчала — потом прижала ладонь к шее — там, где он дотронулся до нее. Он развернулся и, едва слышно пробормотав глухое «Прости», вышел из комнаты и, на ощупь открыв дверь, вылетел на улицу — под арку и тотчас же — под серебрящийся, шелестящий летний дождь. Ему было все равно, куда идти — лишь бы подальше от нее. В другой город, на другой континент, возможно, на другую планету — куда-нибудь, где его не будет жечь невыносимый стыд и желание вернуть этот миг, что он так бездумно потратил.
     
    Aksinija, fiolent, Lady Fuchsia и 3 другим нравится это.
  3. Filis

    Filis Наёмник

    Любите ли вы длииинные главы, как люблю их я? :) Глава и правда чудесная, очень насыщенная. И, конечно, финал... Боже, наконец-то! Долго же Вы их мурыжили (и дальше, чувствую, будете мурыжить)))) Страшусь появления Арьи. Только-только отношения начали проясняться, возникать какой-никакой баланс, и тут... бамс, хрясь и не знаю что еще. С другой стороны, интересно, конечно, как оно все будет. Спасибо за увлекательнейшую историю!
     
    Anemone и Maellon нравится это.
  4. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Да, я тоже люблю.... ииииии...) А ведь сокращать пришлось, честно.
    Мурыжила и мурыжить буду, как вы догадались?) Но надо было, надо, иначе мы с мертвой точки не сдинемся...
    Правильно боитесь. Я сама боюсь. Про отношения - на то и расчет. Она сейчас все напортит и карты спутает. На то она и Арья. Но! Есть и обратная сторона медали...
    А спасибо за отзыв! Мне тут в другом месте написали, что слишком скоро ,дескать, поцалуй был. О как! Ну уж как есть, в самом деле. Такая история ) Рада, что нравится и спасибо что читаете...
     
    Anemone, Вдекрете:) и Filis нравится это.
  5. Вдекрете:)

    Вдекрете:) Наёмник

    Maellon , спасибо за обновление! Так страстно написано. И очень красиво,особенно про "ждать её,не брать чужое".
    Тут бы Сансе разоткровенничаться и пояснить свою реакцию, но нет. Будете мучать наших героев))
     
    Anemone и Maellon нравится это.
  6. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Пожалуйста! Ну страстно хорошо, что вышло. Я старалась):oops::writing:

    Не, Санса еще очень далека от желания откровенничать. Ее напротив понесет сейчас совсем в другую степь. Она вообще к этому не склонна - если типа молчать, то все забудут и само пройдет. А не пройдет, только хуже станет. У них там лоссамомучас...:Crazy:
    Для этого сестрица в помощь - вот уж кто молчать не будет. Особенно про других:facepalm:
     
    Anemone и fiolent нравится это.
  7. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Ну - это его кредо. И главный таракан. Мы еще намучаемся с этой бестией...:koshmarrrr:
     
    Anemone нравится это.
  8. Вдекрете:)

    Вдекрете:) Наёмник

    Maellon , давайте скорее уже помучаемся? Хочу мучаться, сил нет))
     
    Maellon нравится это.
  9. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Это вы удачно зашли. Фанф я, конечно, забросила, писала оридж, но! Неожиданно вчера настрочила главу. Закончу и выложу.)
     
    Вдекрете:), Хина и Ronage нравится это.
  10. Вдекрете:)

    Вдекрете:) Наёмник

    Maellon , айяйяй! Айяйяй, что забросила! А мы-то терпеливо ждем, молчим, вдруг автор на морях сил набирается и вдохновения)))
     
  11. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Автор только сегодня добрался до моря, тьфу, до почти моря. Но глава готова. Выложу, как высплюсь. Сорри (((
     
    Ronage и Вдекрете:) нравится это.
  12. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Love hurts
    Love scars
    Love wounds and marks
    Any heart not tough or strong enough
    To take a lot of pain, take a lot of pain
    Love is like a cloud, it holds a lot of rain
    Love hurts


    I’m young
    I know
    But even so
    I know a thing or two, I learned from you
    I really learned a lot, really learned a lot
    Love is like a flame, it burns you when it’s hot
    Love hurts


    Some fools think
    Of happiness, blissfulness, togetherness
    Some fools fool themselves, I guess
    They’re not foolin' me
    I know it isn’t true I know it isn’t true
    Love is just a lie made to make you blue
    Love hurts


    I know it isn’t true
    I know it isn’t true
    Love is just a lie made to make you blue
    Love hurts


    Nazareth — Love Hurts

    Вечер четвертый. Недоговоренное

    1.

    Санса осела у стены, так и прижимая руку к шее, не понимая, что же сейчас произошло. Отчаяние, которое волной начало накатывать в Арьиной комнате и окончательно затопило ее в этом уютном брошенном доме, возле недокрашенной стены, неожиданно сместило хрупкое равновесие между ними с Сандором, сталкивая их вместе. Как вышло, что он оказался рядом? Санса не успела отдать себе отчет в происходящем, когда оказалась, по сути, в ловушке: взгляд Сандора, обычно отстраненный и устремленный мимо, пригвоздил Сансу к стене как бабочку — не страстью или желанием, которое она упорно не хотела замечать (это теперь не для нее, нет), а какой-то мальчишеской наивностью, что так он сможет ей помочь — или отвлечь. От недавних слез ее колотило, бросало в дрожь, а от него шло успокоительное, надежное тепло и все, чего Сансе пришло в голову — это уткнуться Сандору в рубашку и рыдать, пока вся вода не выльется, пока не кончится эта весенняя внезапная гроза.

    А Сандор почему-то ее поцеловал — прежде чем Санса успела встать в оборону. Его губы не делали попыток оскорбить ее, и Санса почти расслабилась, как в пропасть летя в свои четырнадцать, в среднюю школу, в первую неуклюжую попытку поцелуя на заднем дворе пиццерии, куда они всем классом завалились после сдачи последнего экзамена. Но если тогда ее партнер был напорист и бравировал своей взрослостью, то Сандор с очевидностью робел и не знал, что делать дальше. Санса слышала, как он дышит — прерывисто и коротко, как после забега, но не размыкая губ — и ждала, что он пойдет дальше — к сближению, хотя ближе, казалось, уже было некуда. Она вдыхала слабый запах бензина от его волос, чувствовала, что Сандор касается кончиком носа ее мокрой щеки, и не знала — открывать ей глаза или нет. «Я хочу, чтобы ты смотрела», — вспомнился ей свистящий шепот в ухо — и тяжелый дух стоячей ноябрьской воды.

    Санса вздрогнула и в то же мгновенье поняла — поцелуй кончился — она спугнула его своими мыслями, как гонит мотылька прочь тень занесенного над ним сачка. Она подняла ресницы и увидела, что Сандор отстранился и смотрит на нее — печально и виновато, как нашкодивший щенок. И только там, в глубине темных глаз крылось что-то, тщательно скрытое не только от нее, но и от него самого. Надежда на счастливый конец. «На тебе мое клеймо — ты моя. Мне насрать, в какие сопливые бредни ты веришь. Я и сам — сказочник. Только я люблю страшные истории — с ужасным концом. С плохим началом и мрачной серединой…»

    Все это прошло — и ничего общего с тем сырым полуднем этот момент иметь не будет. Санса решительно подалась вперед — к огорошенному ее жестом Сандору — и перехватила инициативу. Для него это впервые — ну так пусть хотя бы у него первый раз будет красивым, чтобы было что вспоминать… Она ничья — или все равно что ничья — и так и останется, пока… А потом все мысли ушли, и осталось только его дыхание, смешивающееся с ее собственным. Губы у Сандора были сухие и обветренные, и что-то знакомое — лакрица? — смутным отголоском влилось в их поцелуй. Он следовал за ней, постепенно понимая правила игры: не атака — диалог — и смелел с каждой секундой — никакого Арсенала, это другой мир и другой мужчина, ждущий ее ответа и ее готовности. Это ощущение не покидало Сансу, она потихоньку расслабилась и неожиданно поняла — руки Сандора были спрятаны за спиной, он так и не коснулся ее. Это и мучило, и возбуждало.

    Что будет, если… У него наверняка жесткие ладони, огрубевшая от работы кожа — не такая, как у ее знакомых. «Не смей об этом думать!» Сандор на секунду оторвался от нее, сглотнул — очень вовремя, надо заметить — Санса никогда не знала, как обходиться с естественным и неизбежно включавшимся во время поцелуя глотательным рефлексом — и снова припал к ее губам, усиливая напор, так, что Сансе пришлось неуклюже выгнуться и склонить голову на плечо. Он был здорово выше ее — мощнее, материальнее, и от этого близость чувствовалась мучительнее и пугала. Что может быть хуже, впрочем, чем тот гнусный день в Арсенале? Санса, как могла, сама прижалась к нему, ощущая, как по телу бегут мурашки, как сводит колени сладкой истомой, как твердеют под рубашкой и тонким лифчиком соски — лишь руки не отрывались от чуть влажного мела стены, как будто это был спасительный круг — последняя ступень, с которой надо сойти. Еще минута — еще шаг… отлепить ладонь от чужого рисунка, найти воротник его рубашки, где волнятся пряди непокорных волос, где затылок переходит в спину, положить пальцы на шею — наверняка потную, как и у нее самой, — коснуться большим пальцем края уха (не забыть спросить, откуда у Сандора пирсинг — не в монастыре же ему такое сотворили) — и идти дальше. От ощущения того, что все это может быть впереди — и возможно — Санса млела под затянувшимся поцелуем, отвечая на все его неуклюжие провокации. Периодически они стукались зубами — это было смешно и немного отвлекало Сансу от порочных мыслей. Все было по-другому. Все было чище и честнее… Все…

    Его рука прочертила линию у нее на шее — скользя под рубашку. Все было точно так же, как и в прошлый раз. Дальше будет только боль и унижение. «Давай пощупаем, что у тебя здесь есть — если вообще что-то есть — бабы всегда обманывают…» Стена была глаже — и все той же, с острыми выступами крошащегося кирпича, сырой и покрытой плесенью и паутиной. Она почти слышала, как бьются маленькие волны о деревянный настил мостков возле ангара. Лучше закрыть глаза — но Санса не могла. Она стояла и смотрела на Сандора, в который раз отдавая себе отчет, что да — тот, другой был прав: на ней — его клеймо, навсегда. Принадлежность, испорченный товар, разодранная зубами и ногтями упаковка. Незачем было тонуть в иллюзиях. Любовь не приносит ничего, кроме грязи и страха. По крайней мере, ей. Ей нечего было дать Сандору — она уже давно обанкротилась.

    Он, казалось, понял ее жест, убрал руку и отошел на шаг, напряженным и отчаявшимся взглядом ища ее глаза. Санса не могла ответить и на это и опустила ресницы. Последнее, что она успела заметить — это что Сандор дернулся, как от пощечины, что она не посмела ему дать. Дальше она видела только носки собственных — нет, сворованных в аэропорту кроссовок — и подняла глаза, только когда услышала, как он выходит из комнаты, бросив ей тихое: «Прости», которое она больше почувствовала, чем поняла.

    Через несколько секунд Санса услышала, как зазвенела цепочка и хлопнула входная дверь. Она вновь осталась одна. Теперь можно было смотреть — все равно в доме, кроме шуршащего где-то в коридоре кота, больше никого не было. Санса осела на пол и закрыла лицо руками. Хотелось выплакать это все прочь, как хотелось уже много месяцев — но слез не было. Только мокрые ресницы, треснувшая от долгого поцелуя губа — Санса коснулась ее кончиком языка и почувствовала привкус лакрицы — и недорисованная картинка за спиной, на которой замок фата-морганы пылал в закате, и всадник все спешил к горизонту — подальше от призрачных, несбыточных надежд.

    2.

    Санса не помнила, сколько времени просидела у стены — в попытке успокоиться и привести мысли в порядок. В какой-то момент ей показалось, что она спит — комната растворилась, а сама она оказалась на поле, заросшем алыми маками возле призрачного замка. Дворец был сделан из картона, и ей было дико страшно, что он сгорит, вспыхнет от неестественно яркого, кровавого заката на горизонте. И в этом двухмерном мире она была одна — лишь где-то извне, далеко, мелодично перезванивали бубенцы, и им вторил басовитый медный колокол. Возможно, церкви проснулись и люди вернулись — а она застряла между книжных страниц, забытая и никому не нужная. Недовольное гудение колокольчика смешивалось с чем-то еще — по руке мазнуло пушистое теплое облако — это закатные малиновые тучи спустились и гонят ее к горизонту? Санса открыла сонные веки и обнаружила кружащего возле ее ног Марцио. Кот периодически испускал протяжный звук, от которого сонливость как рукой сняло — в голосе кота было столько отчаянного надрыва, что Сансе стало стыдно.

    Она кое-как поднялась и поплелась в коридор — искать сумку с их скудными запасами. По крыше тихо шелестел дождь — гроза прошла, но непогода явно решила задержаться, чему Санса была очень рада. Так цветы на могиле сестры Габриэлы не завянут. Хотя у нее возникли сомнения — казалось, что у каждого города свой микроклимат, как у отдельного мини-мирка. В Падуе дождь — а Венецию, возможно, по-прежнему душит невыносимый адский зной.

    Она нашла консервы для Марцио и еще одну бутылку воды. К счастью, жестяная баночка открывалась легко, и ей не пришлось рыскать среди посуды хозяев. Марцио мешал Сансе идти, назойливо змеясь под ногами. Уворачиваясь от него и от падения, Санса добралась до кухни и поставила еду в угол, рядом с модерновой серебристой хлебопечкой и сеткой проросшего морщинистого картофеля. Кот понюхал консервы — бросил на Сансу укоризненный взгляд и, задрав пушистый хвост трубой, важно прошествовал во двор, под шелестящий дождь.

    — Подумаешь — привереда! — сердито фыркнула Санса и открыла бутылку с водой. Пить хотелось невыносимо. В голову лезли тревожные мысли о том, куда подевался Сандор, но она старательно гнала их прочь. Сансе было страшно даже выглянуть в маленькое, выходящее на улицу окошко возле двери — она не удивилась бы, не увидев мотороллера под галереей напротив. После нелепой сцены в детской немудрено, если он решил уехать один. В конце концов, он сделал, что обещал — доставил ее в Падую. Теперь они могут и разделиться — Санса займется поиском Арьи, тогда как он поедет своей дорогой. Почему-то от такой перспективы стало становилось тошно.

    Санса отогнала надоедливые мысли и хлебнула тепловатой воды. Желудок начинал недовольно урчать — впору стащить еду у Марцио. Вместо этого она порылась в сумке, нашла там раздраконенную пачку круассанов и банку тушенки Манцотин. Открыв мясо, Санса поняла, что рыться в хозяйстве королевы ракушек ей все же придется — если она не хочет есть желеобразное мясо руками. В ящике одной из полок нашлось все, что нужно, зачем-то распределенное по наборам на нос: вилка-нож-ложка — а не по типам столовых приборов. Санса пожала плечами и взяла себе вилку для десерта.

    Плеснув над раковиной из бутылки, Санса помыла мелкие помидорки черри и уселась на низенькой скамеечке рядом с холодильником, облепленным пестрядью магнитиков. Судя по стилю, хозяйка дома где-то навострилась печатать собственные фотографии на подарочных безделушках. На кухне темой была вода — в любых ее проявлениях и состояниях. Водопады, реки, ледники, айсберги, макросъемка снежинок… «Как бы то ни было, едва ли все это было снято в Италии», — решила Санса. Да и дом этот с виду был вполне обычным семейным гнёздышком молодой пары, но все же было в нем что-то неуловимо северное и странное, нестандартное. Любое жилище прежде всего отражает образ мысли хозяина (Сансе вновь вспомнилась спартанская комната Арьи, и стало до невозможности горько) — а тут обитатели явно смотрели на мир нетривиальным образом. Взять хоть пару горных лыж — одна из них была сломана — перекрещенных над диваном в гостиной на манер старинных мечей. Тоже дизайн от хозяйки.

    Марцио вернулся из садика, встряхнулся и с надменным и беззастенчивым видом сунулся усатой мордой в жалкую Сансину баночку с тушенкой, фыркнул и занялся своей собственной индейкой с потрохами.

    — Вот-вот, — поучительно сказала Санса. — Ешь, что дают — а то и того не будет.

    В ответ кот недовольно дернул хвостом, не удостаивая ее даже взглядом. Выев всю банку, он сел рядом с Сансой и занялся туалетом. Посчитав, что Марцио может захотеть пить, Санса торопливо доела тушенку и занялась выполаскиванием мисочки из-под кошачьей еды. Кое-как помыв ее дубовой, высохшей до состояния пемзы сиреневой мочалкой, Санса решила, что и так сойдет, и налила туда воды для кота. Марцио понюхал воду и вернулся к вылизыванию мокрых лап. Не хочет — и не надо.

    — Полагаю, что ты разберешься сам, зануда, — бросила ему Санса и, свалив остатки трапезы в раковину, забрала с собой бутылку с водой и ушла в коридор. Глупо вести страусиную политику. Если он уехал — нечего было ждать у моря погоды. Надо было найти зонтик и отправляться в город — искать сестру. Сансу взяла досада, что Сандор не оставил пистолет. Он, вероятно, мог справиться и без, а вот она — едва ли.

    Сквозь запотевшее от дождя узкое окошко она увидела стоящий под аркой скутер — чертик на кофре ехидно улыбался. Значит, не уехал. Санса осела возле двери, глотнула еще воды.

    «Да. Или пошел и отыскал себе другой мотоцикл. Очень в его стиле».

    Она для виду пошарила в углах на предмет зонта, но ничего такого не обнаружила. Логику хозяйки невозможно было отследить. Может, она держала зонты в саду, вместо ограждений. Или собирала в них буйно разросшуюся возле внутренней двери землянику. Или отвела все зонты дома под светоотражатели для фотографии? Что-то подобное когда-то пытался сделать Джон — в итоге ему досталось от матери за порчу трех отцовских и двух ее зонтов. Робб тогда сказал, что матери лишь бы придираться, а меж тем фотозонт — вещь дорогая. Санса хмыкнула и прикусила губу. Ей непременно надо найти Арью — иначе домой ехать незачем — она просто не может показаться на пороге без младшей сестры.

    Санса отворила дверь и прошла наружу, остановившись под аркой, чтобы не попасть под дождь. Жара сменилась промозглой сыростью. Вдоль тротуаров текли мутные ручьи, устремляясь в сточные отверстия на дороге. В водоворотиках на сливе, как утлые лодчонки, кружили бледно-лиловые цветы глициний. Этот город просто заражен ими.

    Санса вздохнула и уже было повернула назад, когда заметила показавшийся из-за поворота длинной улицы темный силуэт. Сандор неторопливо брел со стороны центра, нисколько не заботясь о дожде. Он был совершенно вымокший — и от этого казался еще мощнее. Если он и заметил ее, то виду не показывал. Он шел посредине улицы — это непривычно резало глаз. «Мог бы и спрятаться от дождя под галереей — зачем ему вот так нарочито подставляться под ливень?» — раздраженно подумала Санса. Меж тем Сандор добрался до их двери, поравнявшись с расстроенной Сансой, не глядя на нее, прошел мимо, к двери и остановился.

    — Ты что? Не будешь заходить?

    — Я весь насквозь, — глухо ответил он. — Незачем. Тут не холодно. Я думал забрать кота и пойти в соседний дом.

    — Но там же… — Санса непонимающе уставилась на него — Там же полно трупов.

    — Трупов, — подчеркнул он это слово, — я не боюсь.

    — А меня, значит, боишься? — вспылила Санса.

    — Не я тебя, а ты меня. Впрочем, как хочешь. Мне все равно, — равнодушно пожал плечами Сандор и зашел внутрь. К нему тотчас же метнулся мяукающий Марцио. Санса скривилась. Вот она, любовь в действии! Сандор, не особо заморачиваясь по поводу промокшей одежды, присел на корточки возле кота и принялся бубнить ему что-то ласковое. Санса сердито пронеслась мимо, хлопнув со всей дури входной дверью. Сандор вскинул на нее глаза, но комментировать не стал — просто встал (Санса заметила, что его слегка качнуло и он вынужден был опереться на ладонь) — и притворил дверь еще раз, застегнув ее на цепочку. Санса потрясла головой и завернула в гостиную, мрачно плюхнувшись на пестрый диван, куда она уже выложила свою книгу. Ну и что им теперь делать? Он мокрый, да, похоже, еще и пил… Где, зачем? В любом случае, спрашивать она у него не будет. Она ему не мать и не сестра. Хочет — вольно же ему.

    Она открыла книгу на заложенной странице, но даже горькая судьба Россаны не могла отвлечь ее от происходящего в доме. Если он заболеет — это будет катастрофа. Ни лекарств, ни даже нормального количества воды у них нет. Когда Санса болела, ей всегда вызывали семейного врача, а потом вокруг хлопотала мать, принося ей уже отмеренные лекарства и кормя всякими вкусностями. Как лечить даже самую банальную простуду, она не знала. Аспирин, парацетамол — придется искать аптеку, взламывать ее…

    Санса решительно рванула в коридор, готовая ругаться, но обнаружила, что Сандор уже взял свой неподъемный рюкзак и утопал в ванную, закрывшись. У двери вился, потираясь о косяк, Марцио. «Вот и хорошо», — подумала Санса, удивляясь на себя, что ее злит и его безрассудное поведение, и неожиданные вспышки здравого смысла. Что тогда он должен делать, чтобы ей перестало хотеться на него наорать?

    «Доводить дела до конца», — вспыхнула в голове нелепая мысль, но к чему она относилась, Санса не понять не смогла. Им обоим надо отдохнуть. Постойте, да он же еще и не ел небось. Может, поэтому его шатает — а вовсе не из-за выдуманного спиртного?

    — Сандор, ты голодный? Я уже поела… Если ты хочешь…

    — Нет, спасибо, — раздалось из-за двери. — Я поел в центре. Пока достаточно. Ничего не нужно.

    — Хорошо! Я буду в гостиной, — прокричала Санса, вспоминая, что говорить через дверь туалета неприлично — так учила ее мать. Можно подумать, ему есть дело, где она — и где ее нет!

    Есть диван, есть книга — ну и ладно. Пусть делает, что хочет, раз он такой ушлый — и еду нашел, и вообще…

    Санса скинула надоевшие кроссовки, поджала под себя усталые ноги, распустила влажный хвост, надев резинку на запястье, и вновь занялась книгой. Сосредоточиться было невозможно. В голову опять полезли мысли о злосчастном поцелуе в детской. Он, похоже, на нее обиделся. Есть за что. Санса задумалась. Как это могла выглядеть с его стороны? Что ей стало противно? Что он ей неприятен? Не могла же она выложить ему все начистоту — и про Арсенал, и про то, что было до и после, и про страх, что терзал ее уже больше полугода. Зачем ему это — это ее проблемы и ее беда. Они только случайные спутники.

    Нет, не сходилось. Сандор появился в ее жизни отнюдь не случайно — и встретились они до всего этого кошмара. Он следил за ней, беспокоился о ней, задержался из-за нее… «Спас тебя, — шепнул ехидный внутренний голос, похожий на Арьин. — Тебя всегда кто-то должен спасать, а иначе — как с Джоффом — ты вязнешь. Так что не надо завираться. Ничего ему не все равно, синьорина Снежная Королева».

    Что было делать, Санса не знала. Целоваться она была не готова — но попытайся он еще раз, она не была бы против. Было что-то — возникло в пути, в тесном соседстве и у той проклятой стены — что отключало все сирены, которые каждый раз срабатывали у нее внутри, когда кто-то пытался приблизиться. Да, она боялась — и все же ее тянуло к нему. Обнимать его за талию на мотороллере было необъяснимо приятно — и не было в этом особой необходимости. Можно было просто обтереть валик-держалку, поменять руку — но ей захотелось… Вот-вот. Ей захотелось. Так же, как у стены. Не поощри она его там — первый поцелуй остался бы первым — робким поцелуем школьника, целомудренным, как братский. «Ну не совсем как братский, — усмехнулась Санса и вдруг поняла, что Сандор вышел из ванной — уже в сухом (в черном, для разнообразия) — и замер, глядя на нее из проема арки, что служила входом в гостиную. Санса покосилась на него — вот он, еще один шанс помириться — маленький и жалкий… Надо было решаться.

    — Иди сюда, на диван? А то на кухне сидеть негде, а стульев я не нашла…

    Сандор, ничего не говоря, прошлепал босиком по мраморному голубоватому полу к ней, нерешительно присаживаясь на край дивана. Кот глянул на них из коридора — крайне недовольно, как показалось Сансе — и исчез на кухне.

    — И что в городе?

    — Ничего, — пробасил Сандор. — Немного трупов. Много кретинских надписей. Тут, похоже, жили любители истории.

    — Что? — обернулась к нему Санса и заметила, что он смотрит в пол, старательно избегая встречаться с ней взглядом.

    — Наци-лозунги. Дуче туда, Дуче сюда… Бред собачий…

    — А людей не видел?

    — Нет. Только оморфееных.

    — Это хорошо… мне кажется… — неуверенно сказала Санса.

    — Наверное. Пока не поймем, как нам действовать. Думаю, либо мы ходим вместе, либо ты сидишь дома и запираешься, а я прочесываю город.

    — От меня толку мало, — тихо заметила Санса. — Я только раздражаю тебя…

    — И ничего не… Чепуха. Ты знаешь сестру лучше. Возможно, она сама заметит тебя. Или мы найдем какие-то признаки ее присутствия — ты их распознаешь, а я могу и не понять… И вообще — я не хочу тебя тут оставлять, — выпалил Сандор с большой неохотой, надсадно, словно она вынудила его сказать что-то, что он предпочел бы держать при себе. — Мне неспокойно…

    — Я поняла… Прости… — виновато прошептала Санса. — Я не хотела… Это не из-за тебя, пойми…

    — Я все понимаю, нет надобности озвучивать то, что и так очевидно. Оставь, — резко одернул ее Сандор. — Я хотел уйти, найти себе другой дом. Так было бы… проще…

    — Ты вернулся из-за кота?

    — Да. И из-за тебя, — он в первый раз после возвращения посмотрел ей в глаза, и Сансе стало дико неловко. Что угодно, но не безразличие. Что же она наделала?

    — Подвинься поближе, — она не нашла ничего умнее, чем откинуться и положить ему голову на колени. Прядь волос зацепилась за пуговицу его рубашки. Санса почувствовала, как Сандор вздохнул и осторожно снял запутавшийся локон и, задержав на несколько секунд между пальцами, отпустил. Санса замерла и, похоже, Сандор тоже. Она даже не слышала, как он дышит, словно он боялся спугнуть ее, а она лежала и опасалась пошевельнуться по той же самой причине. Так прошло несколько минут — оба оставались в тех же исходных позах: Санса — ровно лежа на спине, что было не очень-то удобно, Сандор — сидя на краю дивана и касаясь одной рукой ее волос. Потом Санса все же решила как-то сдвинуть ситуацию с мертвой точки, тем паче шея начала ныть от напряжения.

    Она устроилась поудобнее, подтянувшись повыше, и подтащила к себе книгу. Ее движение, казалось, разблокировало и Сандора — он откинулся на спинку дивана и положил вторую руку на колено — поверх ее волос. Итак — этап номер два пройден — по крайней мере, никто никуда не бежит, что уже неплохо. Их жесты словно следовали какому-то сценарию — или затянутому медленному танцу, требующему пауз и медитаций над каждым шагом. Теперь они замерли — до следующей фигуры.

    Санса открыла том на начале третьей главы, закинула уставшие ноги на спинку дивана и почувствовала, как Сандор легко, как птицу, гладит запутанные завитки ее волос, что не сползли при движении ей под спину. Санса подумала, что все это чудно — и приятно. И все же он был одним из самых нерешительных юношей, что она встречала. Обычно ее ровесники с девушками не церемонились, и отказ в интиме в первое же свидание означал разрыв. Санса напомнила себе, что Сандор вырос при монастыре, и предстояло еще выяснить, к какому веку относились его установки по поводу женщин.

    Монашки казались Сансе весьма ушлыми, если не сказать — циничными. Про мужские же общины она ничего не знала, помимо одного досадного столкновения с двумя послушниками-хорватами на ускоренных курсах английского, куда они ходили с вдвоем с Арьей — как раз здесь, в Падуе, еще до смерти отца. Старший до одури спорил с врединой Арьей на тему агностицизма и ереси — сестре просто нравилось провоцировать — а младший все время докапывался до нее самой с тирадами вроде: «Давай, ты будешь святая». Арья потом язвила: «Он в тебя просто втрескался, а поскольку сидите вы рядом — вот у него и зазудело». Санса краснела и отнекивалась, но чем больше наблюдала за монашком, тем больше приходила к мнению, что проницательная Арья права. К счастью, монахи свалили раньше, чем закончились курсы, и барышни Старк занялись тем, за что была уплачена кругленькая сумма — английским.

    Сансе неожиданно пришла в голову мысль — чтобы как-то отвлечься от карнального конфуза, как топор висящего в воздухе, она сказала:

    — Хочешь, я почитаю тебе вслух? Я, правда, уже на третьей главе, но, если интересно, могу вернуться назад и кратко тебе пересказать содержимое.

    Сандор поерзал, словно сидеть ему было неудобно (хотя диван показался Сансе вполне уютным) и, откашлявшись, промолвил:

    — Нет, читай с того места, где остановилась. Я соображу. Спасибо…

    — За что? — удивилась Санса и даже задрала голову, чтобы увидеть его лицо. Сандор смотрел не на нее, а на угол, который неутомимая безумная дизайнер задрапировала большими тканными дубовыми листьями и огромными бежевыми шелковистыми мохнатыми мотыльками. Казалось, что на стену кто-то повесил трехмерную макрофотографию. Глаза у мотыльков были сделаны из черных бусин, и даже с дивана Санса видела, как в блестящей поверхности отражается вся комната — и, наверное, они сами тоже.

    — Мне кажется, ты не очень-то хотела делиться этой своей книгой, — тихо сказал Сандор и опять провел ладонью по ее волосам. Санса чувствовала, как напряженно дернулось его бедро под ее затылком — нет, все-таки ему неудобно. Почему же тогда он молчит?

    — Теперь все по-другому… — Санса произнесла эту фразу и поймала себя на мысли, что, спроси он сейчас: «Почему по-другому?» — она не нашлась бы, что ответить. Но он не спросил, просто сидел и гладил ее растрепанные, пыльные после дороги космы. Сансе захотелось сделать что-нибудь ответное, приятное ему, но она не знала, что — а трогать его за колено ей показалось слишком интимным. Поэтому она просто откашлялась и приступила к третьей главе.

    Последний раз вслух Санса читала на прошлых летних каникулах Рикону — сказку про потерянного совенка (на зимние мать с братьями сама приехала в Венецию). Здесь будет посложнее, хотя вряд ли Сандор будет перебивать ее или ухать филином. Но уже через минуту Санса забыла, что произносит слова, а не поглощает их в тишине. От вокальных упражнений быстро захотелось пить, но Сансе не хотела прерываться и мешать Сандору слушать. В душе ей было страшно — как-то он отреагирует на текст, который так ее волнует? А он молчал и только разглаживал по чернильной синеве ткани джинсов пряди ее волос. Сансу убаюкивал звук и монотонность собственного голоса — порой ей казалось, что она начинает дремать, но донести до Сандора всю сказочность и похожесть ситуации Россаны и рыцаря с их положением было важнее, чем сиеста в этот дождливый день. Она легонько покусывала себе губу, раскрывала глаза пошире и читала дальше.

    ***



    Песнь третья. Маскарад

    Россана пробудилась, когда дневное светило уже высоко поднялось над горизонтом и плыло в ленивом мареве, небрежно касаясь крохотного оконного отверстия их скудного жилища. Здесь окон не стеклили — Россана с досадою вспомнила яркие витражи нижнего этажа дома, отведенного ей Советом Восьми. Как красиво играли блики от творения венецианских стеклодувов на закате, когда, казалось, вся «Цветущая» тонула в малиновом пламени! А тут только и любуйся, что на мошек и пылинки, кружащиеся в одиноком, с трудом просочившемся в хижину, луче! Как скудно живут контадины даже в тучной Тоскане! Воистину правы священники, говоря, что красоту нынче можно найти лишь в храме…

    Россана с тихим вздохом повернулась к очагу, темному и остывшему — как видно, рыцарь не озаботился прикрыть угли с вечера. В хибаре было душно, и пахло влажным платьем. Спутника ее видно не было, а дверь была закрыта. Не мог же он вот так беззастенчиво ее покинуть!

    Россана с тревогой села — чужая накидка все же укрывал ей грудь. Она нерешительно сползла с лежанки, набросила на камичу тяжелую ткань плаща и, подтянув повыше сползшие за ночь чулки, боязливо выглянула за дверь. День обещал быть столь же жарким, как и вчерашний — теплая земля, казалось, дышала ночной влагой, что прихотливое солнце успело разогреть, подавая добрый пример любому христианину: с зарей и работы свои начинай. Россане стало неловко, что сон ее был так тяжел и продлился столь долго. Не было никаких причин думать, что спутник ее захотел задержаться в этом заброшенном месте, унылом и позабытом богом.

    Тут солнце, словно вознегодовав на недобрые ее мысли, разорвало сонную дымку целым снопом торжественных лучей, окрашивая золотом переспелую пшеницу и зажигая алым огнем пыльные головки маков, стыдливо прячущихся в выгоревшей зелени деревенского луга. Россана ахнула и задержалась на пороге стойла — так прекрасно-чарующа была утренняя тосканская провинция в своей простоте, что и лучшему церковному фигурному цветному витражу не сравниться было с нежной игрой света в испаряющейся росе над алчущими тепла полями. Стекло — лишь деяние рук человека, тогда как эта, пусть и разоренная чумою, покинутая разумом и верою земля сама сияла, как небесный град, сама была надеждой на будущее возрождение.

    Россана много дней не чувствовала такого прилива благодати и почудилось ей, что не все еще потеряно — и для страны, и для нее самой. Не посылает Всевышний попусту такие видения, если не желает взбодрить дух и указать путь.

    За спиною тихонько заржала лошадь, тяжело фыркнула вторая, и Россана, уже не страшась, повернулась и приблизилась к стойлу, словно золотыми нитями пронизанному солнечными бликами. Мрачный ее спутник дремал у одного из покосившихся столбов, держащих свод, и чело его было как на две половины поделено: зловещая вязь шрамов казалась особенно выпуклой и плотной, освещенная косым лучом, здоровая же, если не считать малых отметин, щека и угрюмый, даже во сне нахмуренный лоб тонули в полутьме конюшни и в тени длинных волос рыцаря. Россана, не зная, как ей поступить, кашлянула, и спящий пробудился, словно его ткнули горящей головнею.

    — Что… Какие бесы бродят тут средь бела дня, без стыда и оглядки? Вон, и лошадей напугали, отродья тьмя!

    — Не стоит гневить Господа подобными речами в ранний час, мессер. Это всего лишь я…

    — Вольно же вам, мадонна, красться, как ворожее, в исподнем — словно вам вздумалось зачаровать лошадей! А других у нас нет — так что свое ведьмовское искусство лучше припрячьте до тех времен, когда нам встретится новая толпа безумцев, — ворчливо промолвил Пес и, потянувшись, встал, разминая одеревеневшие со сна члены.

    Россане стало неловко, что по ее, должно быть, воле — или же добрый рыцарь сам понял, что негоже им ночевать под одной крышей — спал в конюшне. Тут было не так сыро, как в доме, зато нестерпимо воняло домашней скотиною и перепрелым сеном. Спутник ее вытряхнул сухие травинки из взлохмаченных волос и, словно нехотя, оглядел Россану, отчего ей стало неловко пуще чем прежде — плащ не везде скрывал тонкую ткань камичи. А рыцарь отворотившись, поднял опустевшую бадью для воды, прошел сквозь причудливую ткань солнечного плетения и двинулся к виднеющемуся в соседнем дворе колодцу. Напоив лошадей, он вернулся в хижину, где Россана с огорчением ощупывала сырое, непросохшее вишневое платье.

    — А еще давеча собирался сказать вам, мадонна — оставьте этот ваш наряд, тем паче, что он не просох. Есть тут сундук — с приданым бывшей, что ли, хозяйки или ее дочерей. Там есть добротные неброские тряпки. В них вас вряд ли примут за ведьму или приспешницу чумы. Сейчас не время.

    — Что не время, мессер? — только и смогла проронить огорошенная Россана.

    — Не время кичиться бархатом и парчою. Тем более, оценить их некому. А в костре все едино горит хорошо, — вздрогнув, ответил рыцарь. — Сундук стоит в углу. Подберите себе платье по вкусу, пока я седлаю лошадей. Да не берите яркого.

    — Куда там яркое, — расстроенно заметила Россана, подсев к растрескавшемуся расписному ящику. — Тут все больше коричневое, да болотное — словно и цветов других нет! Да и ткань грубая, а местами и линялая…

    — Не всем везет иметь с полдюжины платьев в седьмицу, да и служанки не всем прилежно чистят бархат! — раздраженно отозвался рыцарь. — Крестьянки сами ткут, сами и полощут свои тряпки в ручье, да на солнце сушат. Тут что угодно полиняет. Не мешкайте — надобно спешить. И так задержались без меры.

    Он окинул очередным сумрачным взглядом опечаленную его грубостью Россану, и торопливо вышел, словно его угнетала какая-то мысль связанная не то с ней, не то со вчерашними событиями на дороге… Россана…

    ***



    — Слушай, погоди. Остановись! Или читай про себя…

    Санса вздрогнула и поняла, что Сандор ерзает и явно пытается подняться. Видимо и вправду диван пришелся ему не по вкусу — или дело было в компании? А может, ее смелый жест отпугнул его с самого начала — был оценен, как попытка ограничить его свободу ? Санса поднялась как ужаленная, бросив злополучную книгу рядом, на пеструю подушку. Сандор сорвался с места и, без каких бы то ни было объяснений, вылетел прочь.

    Читать резко расхотелось. Санса растерянно смотрела в коридор, где в позе сфинкса замер загадочный Марцио. Нет, надо все же прояснить, что же произошло. Она слышала, как хлопнула дверь ванной. Уж не стало ли ему плохо? Все же жара, долгое путешествие, неизвестно что он там ел, в этом центре Падуи… Или пил?

    — Сандор, с тобой все хорошо? — Санса тихонько поскребла запертую дверь.

    Он ответил не сразу: за дверью было тихо, словно там и не было никого. Потом сдавленный, какой-то хриплый голос пробубнил:

    — Уйди! У меня все… Все в порядке…

    Сансе стало совсем не по себе — а вдруг ему и вправду плохо, а она стоит под дверью и подслушивает? Мало ли, какие у него проблемы. Она промяукала:

    — Ты не спеши, прости… — и побыстрее отошла, чуть ли не закрывая уши. Дождь почти кончился, моросил едва ли в четверть прежней силы. Марцио замер рядом с ней на пороге дворика, пушистым боком грея босую Сансину ногу. А она все смотрела на плачущий чубушник и на «Джорди» под ним и не решалась даже оглянуться. Так и стояла, пока не услышала, как торопливо сорвалась дверная цепочка.

    — Ты куда? — бросилась она к входной двери.

    — Гулять. — ответил Сандор уже снаружи. Не так-то ему и плохо, судя по всему.

    Недоумевающая Санса отворила сопротивляющуюся дверь и крикнула уже отошедшему (да что, он, бежал, что ли?) метров на семь Сандору в спину:

    — Но ты же уже гулял!

    — Я не младенец, чтобы меня блюсти. И потом — нам надо искать твою сестру, забыла? — не оборачиваясь, ответил он. — Запрись!

    — А когда ты вернешься?

    — Потом. Когда придет время вернутся.

    — А когда оно придет? — в полном отчаянии заорала Санса. Ответа не последовало.

    Она села на мокрый коврик и уткнулась носом в колени. Одна вещь не менялась со времен «нормальной жизни» — ни на йоту. Как и прежде, мужчины были для нее неприятной, утомительной головоломкой, загадкой не имеющей ответа. В подтверждение этих мыслей, она почувствовала, как зловредный кот трется об ее спину. Сансе ничего не оставалось, как пойти в дом и вновь отвлечь себя так и не оцененной по достоинству книгой
     
    Aksinija, Anemone, Lady Fuchsia и 3 другим нравится это.
  13. Вдекрете:)

    Вдекрете:) Наёмник

    Maellon , спасибо за оперативность:kissy:
    Жалко Сансу, перенесенное насилие это тот еще травматичный опыт((
    А у Сани гормоны взыграли чтоль?:D требую главу с его точки зрения
     
    Maellon нравится это.
  14. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Пожалуйста. Настроенчески попало - вот неожиданно.

    Любой негативный первый раз часто может сильно подпортить дальнейшие перспективы. Потом надо серьезно над этим работать, а как тут поработаешь, коли товарищ неопытный дюже, а она молчит.
    Естественно. У него сплошная бедренная горячка, а тут еще девушки на коленях раскладываются. Тяжко. (

    Наверное, она будет. Сперва книга, потом его пов
     
    Anemone, fiolent, Вдекрете:) и ещё 1-му нравится это.
  15. Filis

    Filis Наёмник

    Спасибо, прочитала с удовольствием, как всегда, и, опять же как всегда, успела несколько раз перечитать. Не забрасывайте, пожалуйста, эту историю: думаю, я не одна, для кого появление новой главы - праздник :)
    Очень жалко Сансу. Чем дальше, тем больше. Я до сих пор надеялась, что происшествие в Арсенале не дошло до последнего и окончательного насилия (в конце концов, в каноне Сансе пока чудесным образом удается ускользать), но вижу, что надеждам этим пора положить конец. Это событие и само по себе ужасно, и, конечно, очень осложняет отношения героев. И хочется, чтобы Санса все рассказала Сандору, и не хочется. Он все списывает на свою внешность, и не прав. Но немножко фрустрации Сансе, наверное, полезно: если бы он ее преследовал, она бы боялась и убегала, а сейчас, кажется, она будет его преследовать (в меру приличий леди, конечно ). Рада, что Санса попыталась помириться и пойти на контакт. Надеюсь, Сандор это увидел, понял и хотя бы начал делать выводы.
     
    Maellon, Fleur-de-Liss и Вдекрете:) нравится это.
  16. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Спасибо, что читаете! Ну, счет я размочила за долгое время, может, все же, и пойдет оно.
    Я постараюсь, честно. Мне она малость поднадоела. Нужен был однозначный отдых - и от нее, и вообще. Идеи есть, а сил нет.

    Да, жалко ее. Надежды, мда, хорошего там ничего не было. История таки выйдет на поверхность, но, боюсь, Санса так страшится своего прошлого, что ни в жизть не расскажет. Даже те, кто знают событийно, знают очень в общих чертах. Сандору, чтобы дойти до истины, придется действовать почти вслепую.
    И мне тоже и хочется, и не хочется. Он списывает на внешность и статус - Сандор знает, что и по положению он ей не пара - они из совершенно разных соц. кругов.
    Да, это правда. Она - как пугливая лань: услышит шум - и в кусты, а отойдешь - авось и высунет голову от любопытства.)

    Он пока в таком смятении и раздрае, что до осмысления еще не дошло. Ну, будет время. Может быть.
     
    Anemone, Вдекрете:) и Filis нравится это.
  17. Maellon

    Maellon Оруженосец

    Don’t give me something to die for
    Don’t give me something for free
    Don’t give me your wisdom, telling me what to see
    ‘Cause I know I know nothing, I know how to be

    Don’t give me pity or comfort
    Or give me hope when there’s none
    Don’t give me lies to be happy
    Don’t give me darkness, don’t give me the sun

    Gimme real, gimme something to feel
    And let it roll like a wheel

    Don’t give me something to live for
    Don’t give me more than enough
    Don’t try to give me a conscience
    I know I’m lost, I know how to love

    Gimme real, gimme something to feel
    Gimme real, gimme something to feel
    And let it roll like a wheel




    K's Choice Gimme Real


    Вечер четвертый. Разобщенность



    Санса вернулась в дом — он неожиданно показался ей странно притихшим, почти зловещим. Даже кот куда-то испарился, словно тоже хотел избежать тягучей, дергающей за какие-то внутренние, первобытные струны тишины. Человек не привык к молчанию, его стихия — речь, диалог, обмен эмоциями. Санса прошла мимо крохотного зеркала, украшенного стеклянными бусинами-магнитиками с каплями темноты, заключенной внутри. Пыльное стекло отразило ее вытянутое, напряженное, бледное, с прикушенной губой лицо. На стене напротив висело еще одно такое же зеркало — но бусины словно прятали в себе молочный венецианский туман.

    Ее силуэт потерялся в бесконечной зеркальной галерее, с каждой уменьшающейся рамкой становясь все бледнее и незначительнее. На двери в сад тревожно тиленькнули бубенцы, словно капли слетели с ветки, потревоженные ветром, и тут же второй запел басистый колокольчик. Санса вздрогнула, юркнула в гостиную и пожалела, что эта комната отделена от коридора и сада только аркой. Что это — Джорди решил пробудиться и навести порядок в доме? И в самом деле, куда делся зловредный котяра? Стоило подойти к запертой двойной стеклянной двери в сад и глянуть, что там происходило, но Санса не посмела. Она лишь свернулась клубочком на диване, обложилась для уюта подушками и взялась за брошенную книгу, стараясь выкинуть из головы зияющую пустоту дома, неизвестно кем потревоженные колокольцы и странный побег Сандора на очередной променад.

    Она не понимала, что сделала не так — неужели ее неуклюжее поведение на диване показалось ему слишком вызывающим? Санса часто замечала, что мальчиков ее возраста раздражает собственническое поведение подруг, не был исключением и Джофф. Она не смела даже под локоть на улице его взять — любая инициатива была наказуема, а быть наказанной Санса страшилась. Он был внезапен как гремучая змея и так же опасен. Санса почти забыла, как это: бояться все время, не перешла ли ты границу допустимого, не затащат ли тебя в ближайшую подворотню для «повторения правил». Эта разъедающая изнутри паранойя, похожая на пары едкой кислоты, казалось ей, осталась в прошлом. Но нет — достаточно было полунамека на ее настырность — и страхи вернулись, а вместе с ними тоскливое ощущение несвободы и вины.

    В такие моменты Санса ненавидела всех мужчин (может быть, за исключением собственных братьев), а больше всех себя саму — за трусость и неумение постоять за себя, невозможность быть дальновидной и независимой. Спрятаться от всех этих мыслей реально было лишь в книге. Влажными холодными пальцами Санса отыскала недочитанную страницу — она даже не успела заложить сухую розу на брошенном месте — и постаралась сконцентрироваться на тексте, попутно размышляя, не спугнуло ли Сандора чтение.

    ***​



    …Россана огорченно выложила из пыльного, пахнущего лавандою сундука с полдюжины грубого полотна сорочек, одну батистовую с вышивкою на воротнике и три платья: две шерстяные котты коричневого и горчичного цвета и синюю вычурную льняную крестьянскую свадебную гоннеллу, неудобную и устаревшего фасона, спереди украшенную неуклюжей жесткой вышивкой. Она перебирала складки грубой ткани, не решаясь, за что взяться. Платья ужасали своей невзрачностью и небрежностью пошива. Свадебный синий наряд был изрядно попорчен мышами на подоле, хоть поверху был тщательно заштопан. Его Россана отложила обратно в сундук, на пожелтевшую от времени обивку. Оставались котты — но обе были ей не по росту: хозяйка, по всему, отличалась пышностью фигуры и низким ростом.

    — А если вы, мадонна, не можете остановить свой выбор на одном из этих платьев, то я, так и быть, выберу за вас. Временем мы не богаты, да вы и не у швеи. Вот это отлично подойдет! — Над Россаной зависла черная тень, и смуглая ладонь резко выдернула у нее из рук горчичную котту.

    — И ваш выбор сделан! Облачайтесь в ваше новое одеяние, да поменьше нижних юбок! Можно вообще обойтись без них — этот май будет жарким, словно чертям надоело ждать грешников в аду, поэтому они вытащили свое любезное пекло прямо сюда, в Тоскану.

    Слушая рассерженного рыцаря, Россана вынуждена была задрать голову. От возмущения и растерянности она отпустила уголки мантеллы, и тяжелая ткань плаща сползла на не слишком чистый пол хижины, покрытый истлевшей соломою. Она в который раз поразилась негармоничности и какой-то дикарской резкости черт своего спутника. Не было в нем ни грации, ни одухотворенной тонкости, описанной пиитами и менестрелями. Мужество воина — да, пожалуй, но мужество, затуманенное какой-то внутренней борьбой и усталостью. Преждевременно постаревший, жесткий и суровый лик — как многовековые камни разрушенных сторожевых башен, осыпавшиеся и разбитые ветрами зимних бурь. А он все бросал презрительные, неизвестно к кому обращенные фразы в полутьму жалкого крестьянского обиталища, и каждое слово его отдавало небывалой горечью, словно рыцарь нес на себе все бремя лишившегося разума мира.

    Россана смотрела, как зло морщится его рот, словно оплавленный сказочным драконьим пламенем с одной стороны, как дергается тяжелый подбородок, заросший темной щетиной, и ей стало жутко и неловко. Спутник ее — Пес, как он сам себя нарек — был неприлично близок. Не в привычках Россаны было так тесно соседствовать с чужими мужчинами, а от этого присутствия ей и вовсе было не по себе. А он словно и не чувствовал этой неловкости, а если и ощущал, то презирал и отбрасывал ее прочь, как ненужную условность.

    Пес сердито глянул вниз на сидящую у его ног Россану и осекся на полуслове, будто в хижину ворвался только ему видимый дух и задел его своим холодным крылом.

    — Одевайтесь, мадонна, незачем нам тут рассиживаться! — сказал он минуту спустя.

    Россана давно потупила взор — негоже было так смотреть на молодую незамужнюю даму, и уж совсем ни к чему даме было в открытую отвечать на подобный взгляд. Она изучала сухие, почти потерявшие свой золотисто-желтый цвет стебельки соломы и все мечтала — вот бы он отошёл подальше, не бросал бы больше на нее свою тень. В этом черном пятне Россане неловко было даже подобрать плащ и укутать срамоту обнажившегося из-под края камичи плеча и открытую до середины спины шею. Ввечеру Россана распустила шнурок сорочки, чтобы он не душил ее во сне, а теперь жалела, что не затянула коварный ворот до горла. Рыцарь осмотрел ее всю — казалось, что взгляд его видит и то, что под рубашкой, и не стесняется, не стремится ускользнуть, но, напротив, ищет новых впечатлений и новых открытий.

    Перебирая дрожащими, неловкими, словно они внезапно стали чужими, пальцами сухую траву, Россана пожалела, что давеча позволила себе больше, чем следовало. И неправа была лукавая балья, говоря, что чему быть, того не миновать. Та же балья вечно твердила: «Кто ищет, тот найдет». Неужели она, Россана, зеница ока покойного отца, радость оставшейся дома матушки и капризная муза захожих бардов и учеников флорентийских маэстро позволила себе прихотливо завлекать человека низкородного, невежественного и настолько грубого, что тот даже не знает, что на благородную даму не подобает пялить глаз? Неужели она сама этого искала, исподволь повинуясь женскому пороку соблазнять — тому самому, что так истово обличают церковные мужи?

    Россана не смела поднять лицо и только услыхала, как прошуршали по соломе шаги — Пес покинул ее и ушел во двор. Россана погасила пылающие щеки о поцарапанные ладони и принялась прилаживать брошенную поодаль котту. Как смогла, присобрала камичу на шее, с трудом влезла в колючую тунику и изгибаясь, как кошка, затянула шнуровку по бокам и на рукавах — на ее счастье, они были цельные и чересчур широкие для ее похудевших за время заточения во Флоренции рук.

    Котта была тоже широка и непристойно коротка, открывая подол вышитой золотом сорочки. Ни одна достойная дева или матрона не облачилась бы в такое одеяние — но Россана не видела иного пути, как повиноваться приказанию сурового своего спутника. Талию она прихватила поясом, что нашла в сундуке — широким, из грубо выделанной коричневой кожи, завязывающимся на спине. Жесткие шнурки пришлось с горем пополам стянуть до предела — и все равно передний клин висел низко и мешал при ходьбе. Волосы Россана, как дева из старинных баллад, заплела в длинные косы и, было, поспешила заправить их в сетку-наголовье, но вовремя одумалась. Крестьянкой одевшись, крестьянкой и надо было оставаться, пока жизнь не позволит ей иного. Подтянув повыше чулки, Россана натянула сброшенные с вечера, чуть влажные светлой кожи башмачки и ступила во двор, куда Пес уже вывел лошадей.

    — А, вы скоро, мадонна, — Пес искоса оглядел ее и ничем не высказал своего одобрения — только блеск темных — Россана до сих пор не знала истинного их цвета — глаз, задержавшихся на отрытой части камичи, его выдавал. — Вот и славно. Истинная уроженка Тосканы, контадина по всем правилам. Разве что башмаки… ну да ладно, не босиком же вам пускаться в путь.

    — Я еще не закончила, мессер, еще головной убор, да и платье мое я оставлять тут не собираюсь. Знаю, что оно не просохло, но на следующем привале…

    — Следующий привал неизвестно когда будет, да и нагружать лошадей мокрым тряпьем я не хочу. О вашем платье я позабочусь сам. А касаемо головного убора… — Пес еще раз окинул ее недовольным мрачным взглядом. — Не накручивайте на себя жемчугов и золотых нитей. Крестьянки так не ходят, уж тем более в пути. Неужто не нашлось в сундуке хозяйки — пусть помилуют ее ангелы или черти — какого-нибудь покрывала, плата или подобного? Знаю, что вы, подобно другим… хм… девам можете до срока ходить с непокрытой головой, выставлять кудри напоказ, но мудрее будет, если вы уберетесь как замужняя. Для меня — да для нас обоих — будет проще, если вас примут за мою жену или любовницу.

    Россана не могла опомниться от наглости этого предложения и, пока собиралась с мыслями, чтобы ответить достойно, поставив охальника на место, смекнула, что рыцарь прав. Особенно сильно убеждало ее смолчать вчерашнее происшествие на дороге. Едва ли флагелланты станут набрасываться на убогую селянку, влачащуюся за своим господином. Так что Россана проглотила гневные слова и, кротко кивнув, прошла обратно в хижину — убраться и собраться. С сожалением погладила она чудный вишневый бархат своего так и не просохшего наряда, поглубже запрятала сетку-веспайо и украшения в дорожный мешочек.

    В сундуке нашлась торба из простого сукна, что вместила и ее мешок, и головной убор с вуалью. На гладко причесанную голову (Россана со вздохом вспоминала затейливое, по венецианской моде, плетение и кудри, сооруженные прилежною прислужницей) она кое-как приладила простую некрашеного полотна повязку. Россана с трудом вспомнила, что видывала в церкви на горожанках, и уж точно не могла нынче воспроизвести это. Повязку она намотала на манер тюрбана на затылке, заправив под нее косы и поблагодарив всевышнего, что не дал ей забыть о булавках. Единственное, что позволила себе сохранить из прежнего убранства Россана — плащ-пеллегрино. Не забыла она и мантелло, так любезно одолженный ей Псом. Собрав все, как ей казалось, необходимое, Россана с грустью подумала о завтраке и вышла обратно к рыцарю и коням.

    Тут ее ожидал очередной сюрприз. Ее именное седло с подушкой куда-то делось — лошадь была оседлана на мужской манер. Рыцарь неторопливо прилаживал на собственного коня другое, явно крестьянское, неуклюжее и потертое. Россана замерла на пороге, не зная, что и сказать.

    — А как же… Где мое седло, мессер?

    — Я оставил его. Спрятал понадежнее. Придется вам, мадонна, ехать в мужском. А на вашей этой распорке далеко не ускачешь, да и темпы приходится сбавлять — а то того и гляди слетите под копыта коню, а тут и флагелланты подоспеют, — недобро ухмыльнулся Пес. — Доводилось вам скакать в таком седле?

    — Да, но то было давно, да и…

    — Ну вот и славно, — как ни в чем не бывало продолжил зловредный рыцарь. — Значит, не придется давать вам уроки верховой езды. Если хотите есть — еще осталась солонина, яблоки и вино.

    — Благодарю, я не голодна, — сухо бросила Россана. — Воды, если можно.

    — Там у колодца ведро. Найдете. Мне надо закончить с упряжью. Вам, в вашем крестьянском наряде, надобно привыкать. Местные девы вряд ли ждали, что кто-то будет им подносить золоченые кубки со студеной водицей. Считайте это игрой — из тех, что входят в моду при дворах — с переодеваниями. Сделайте так, чтобы я поверил, что вы, мадонна — крестьянка.

    — Еще пара дней без еды и покоя, и я поверю в то, что я — дева-чума, — мрачно молвила Россана и побрела в колодцу. Ведро было неудобным, скользким и тяжелым, и она дважды уронила его, пока пыталась приноровиться. Зато вода оказалась на диво сладкой и освежающей. Россана напилась вдоволь и умылась так, что лицо раскраснелось от непривычного труда и ледяных струек. Она утерлась узким шнурованным рукавом. Пес уже закончил с седлом и ждал ее возле конюшни.

    — Ну что, мадонна, едемте?

    — Да как же я поеду? — ахнула Россана, подбирая не слишком широкое платье.

    — Да уж как придется. Не желаете ли остаться здесь? Никакой еды, разве что маки и вода… — скрипуче засмеялся Пес.

    — Но…

    — Да подоткните уже эти ваши юбки — как крестьянки делают! Или же извольте — мой кинжал вам в помощь! Пара надрезов по бокам вашего балахона, да еще укоротить не помешало бы, — оценивающе оглядел ее сверху донизу невежа. — Возможно, когда-нибудь это войдет в моду — если женщины и наставляющие их духовники начнут в конце концов здраво мыслить. А теперь извольте, я подсажу вас. Надо трогаться, пока жара нас не накрыла. Путь у нас длиннее, чем хотелось бы, — он легко приподнял не успевшую собраться с духом для возражений Россану и мигом, словно перышко, закинул ее в седло.

    Подол предательски затрещал, а платье задралось выше колен. Россана, как смогла, одернула котту, пылая так, словно до этого вытащила из колодца с десяток ведер. Она все еще ощущала решительный захват чужих теплых ладоней вокруг собственного стана — выше талии, в том месте, где кончался неудобный пояс, а между тем рыцарь — или Пес, что больше соответствовало его нраву, — направил своего вороного в поле, к дороге. Ей ничего не оставалось, как последовать за ним. Солнце уже высушило туманную дымку над россыпью маков и переспелой пшеницы и неуклонно ползло в сияющее синевой майское небо. Начался следующий день тяжелого пути на север.


    ***​


    В какой-то момент Сансу сморило. Было то ближе к концу главы, и она сама не заметила, где закончилась явь и начался сон. Она долго балансировала на грани, не желая сдаваться — надо было обдумать странное поведение Сандора и его побеги — но дрема захватила ее подобно неотвратимой волне. Вот она еще пытается дышать, слипающимся глазами выхватывая ускользающие строки — но смысл стирается, реальность рябит, двоится жесткими, как край зеркала, гранями букв, уже потерявших всякий смысл. Сонная Санса подумала, что в момент клевания носом над страницей она словно бухается в детство — в то докнижное время, когда черные значки не имели значения и скорее пугали и утомляли, чем доставляли удовольствие. Тогда чтение было работой — тяжелой и неблагодарной. Как для Сандора — он когда-то это говорил. Не сегодня ли — до своего побега?

    Он уже вернулся — в свой дом, где он хозяйничает с рыжей любительницей макросъемки. Давно ли они ушли в свою спальню, любезно предоставив ей диван? Гостевой комнаты тут нет — вспоминает Санса. Только детская — будущая детская. Развлечение для тех, кто не боится плотской любви. Тогда она начинает приносить свои плоды — результатом душных длинных летних ночей, когда и простыня весит десятки килограммов, а трепет ночной бабочки в углу кажется ревом приближающейся бури. В такие ночи нечего делать, потому что сон не излечивает усталость. Тогда любовь — это спасение от одиночества, от молчания, от забвения. Бедняга Джорди давно зарыт в саду — как юношеская мечта об идеальном, он не имеет значения, и даже дата его смерти стерта из памяти, как и с надгробия. Забытый возлюбленный изредка колышет колокольцы — ти-донг-ди, ти-данг-ди, — напоминая о себе, но те двое в запертой келье не смущаются его робкими попытками создать ураганный ветер и растворяются в поту и липких объятьях, в шепоте, вздохах и задержках дыхания, в невнятно брошенных фразах, что звучат нелепо где угодно — только не за пределами спальни. В тесных стенах у них весь мир, и то, что снаружи — сейчас перестало существовать.

    Только она, Санса, как персонаж чужого кошмара, зависла между мирами, и ей стыдно за себя, за бесстыдных любовников и обидно за Джорди — и за Арью, о которой забыли, которую никто не ищет. И за Марцио — ведь он тоже где-то бродит — проходя сквозь двери реальности, не пугаясь преград. Как она стонет! Как раненое животное — не может этот звук быть криком счастья…

    Сансе стало тесно, подушки душили, чужие возгласы страсти резали ухо. Кто ищет — тот найдет. А кто не ищет — остается один. Как она. Санса открыла глаза с единственным желанием выйти из этой клетки, из этого города, из этого мира. Может, она уже заболела и умерла, и это — ее персональный лимб? А что тут делает незнакомая любительница ракушек и Сандор? Где, кстати, он?

    Гостиную заливали серые сумерки, рядом никого не было — только бубенцы все звенели о стекло, словно робко просились внутрь. Санса вытянула ноги и уронила несколько подушек. Недовольный резкий вопль заставил ее почти выпрыгнуть из себя. Что это?

    Марцио смутной тенью метнулся под арку и тут же вернулся к дивану, фыркая и всячески выражая свое недовольство. Санса оторвала вспотевшую голову, все еще затуманенную дурацким сном, от жесткой ткани подушки и сердито уставилась на кота.

    — Брысь! Что тебе надо? Ты поел, погулял, попил… Иди себе, куда хочешь! Ты такой же, как твой хозяин!

    Марцио посмотрел на нее выразительно и настолько укоризненно, что Сансе стало стыдно. На миг ей показалось, что тот сейчас скажет что-то очень откровенное и совершенно для нее не лестное.

    — Окей, иду, иду. Подожди. И, пожалуйста, не кричи… Котик… — нерешительно пробормотала Санса и спустила босые ноги на пол. И в самом деле — а где хозяин? Уже стемнело, а он, похоже, еще не вернулся из своих странствий…

    Санса прошла по темному, полному теней и бликов коридору. Дверь в садик оказалась закрыта. Марцио замер перед плачущим стеклом в небрежно-грациозной позе — лишь хвост ходил ходуном. Даже незнание мимики котов не помешало Сансе додуматься, что сам-третий злится. Она открыла дверь, опять потревожив только что успокоившиеся колокольчики. В лицо ей ударил влажный ветер — пахнуло затхлой сыростью, грибами, отцветшим жасмином — ароматом тлена и распада. Санса отшатнулась, а кот скользнул наружу, не обращая, как и днем, внимания на моросящий грустный дождик. Стоило бы поужинать — неизвестно, когда придет Сандор, да и придет ли.

    Мятая сплющенная булочка показалась ей почти безвкусной, от солонины захотелось пить, а когда Санса добралась до кокосовых, расползшихся от жары конфет, на глаза навернулись слезы. Что она делает не так — все ее покидают? И все было так — почти хорошо…

    Санса напилась теплой, чуть горчащей воды из початой бутылки, открыла Марцио очередную жестянку (тунец с яйцом) и зажала для зловредного гуляки дверь в сад специальной подушкой в форме загадочно улыбающегося сиреневого лосося. В этом садике гуляет свой собственный, заманенный ракушками, бубенцами и зеркалами ветер — еще запрет кота снаружи! Наползающую тьму она решила отогнать взятой с полки голубой ароматизированной свечой (она пахла сладко, тоскливо и щемяще напоминая о летних днях на пляже, морском бризе и чьих-то легких ненавязчивых духах) и еще раз рассмотрела висящие на стенах картинки. В кухне стало как-то неуютно, так же как и в гостиной, с этой ее сочащейся темнотой аркой. От свечи тени становились гуще, материальнее и затаивались в углах, напоминая о себе при каждом маленьком сквозняке, шевелясь, как водоросли у причала — словно живые.

    Санса попробовала еще почитать, но книга валилась у нее из рук. Надо было ложиться — что еще делать без света, одной? Не идти же в замерший в шелесте дождя город искать обиженного неизвестно на что Сандора?
    Она улеглась на диване, укрывшись больше для порядка вязаным пледом (в комнате было душно, но Санса не привыкла спать без покрывала, а рыться в темноте в ящиках в поисках простыни ей не хотелось).

    Тесные Арьины штаны врезались в промежность и давили на талию. Помучившись с десять минут, в конце концов Санса скинула их, оставшись в одной, к счастью, прикрывающей попу рубашке. Из сада вернулся мокрый кот и, отряхнувшись, бесцеремонно улегся у Сансы в изголовье так, что влажный хвост оказался у нее на лбу. Санса недовольно пихнула Марцио, тот зашипел и залез на спинку дивана, застолбив место, куда так удобно было закинуть отекшие от жары ноги. Там он свернулся в клубок и уставился на Сансу блестящими в свете пляшущей свечи зелеными глазами.

    — Нечего на меня смотреть, понял? Я ничего не сделала! — буркнула Санса и отвернулась. Так ей было видно темную арку — сон не шел. А еще она боялась — одна, во мгле, в чужом доме с могилой во дворе.

    Ничего не сделала — да. И не остановила единственного своего спутника, друга — и кто он ей еще? Вот и сиди теперь одна. А что завтра? Что она будет делать, когда кончатся продукты? Как и где искать Арью? Или просто сесть и ждать конца — а он придет, рано или поздно… Можно даже его ускорить… Если не есть… Выбора у нее не будет, а силы кончатся быстрее, чем запасенная в ванной вода.

    В коридоре хлопнула дверь. Санса подскочила, словно ее обожгло. Пришел таки. В голове разом зажужжала сотня сумбурных мыслей — казалось, что если она откроет рот — их поток вырвется наружу, как рой злых ос. Лучше молчать — а то еще опять сбежит. Заберет кота и растворится во мгле.

    Сандор возник на пороге гостиной как привидение. Темнота делала его взрослее — и он казался почти чужим. Блики свечи плясали на потолке, и шрамы Сандора казались страшнее и глубже. Энигматическое его лицо было похоже на маску — из тех, что высекали в дереве на барельефах средневековых дверей и стен: то ли рыцарь, то ли демон. Он смотрел вперед, но непонятно было — на Сансу или на дурацкие сломанные лыжи на стене, что в темноте казались почти распятием.

    Санса собралась с духом и дрогнувшим голосом спросила:

    — Ты наконец вернулся? А где ты был?

    Второй вопрос он попросту проигнорировал, а на первый ответил уклончиво:

    — Я не знаю, вернулся ли я. Пока — да.

    — Пока? — взвизгнула Санса. — А от чего это зависит?

    — От разного, — отрезал Сандор. — От меня. От тебя. По большей части — от меня.

    — Да вот именно, — сердито фыркнула Санса, понимая, что разговор скатывается в банальную ссору, но поделать с этим ничего не могла. — Что я тебе сделала? Ты обиделся?

    — На обиженных воду возят, — бесстрастно сказал Сандор. — Мне надо было подумать — только и всего. Не стоит все заслуги приписывать себе. Слушай, я не хочу ругаться. Я устал — стоит просто лечь спать. Разойдемся сегодня миром, а?

    — Разойдемся? Куда разойдемся? — растерянно пробубнила Санса, уже рисуя себе картины одинокой ночевки. Или он ее выгонит в соседний дом — туда, где ее поджидают гниющие трупы?

    — По комнатам. Пока. А завтра продолжим поиски.

    — Поиски? — спросила Санса, с ненавистью слыша в голосе те же нотки, что ловила у матери, когда та цапалась с Джоном.

    — Ты уже забыла про свою сестру? — усмехнулся Сандор. — Я пошарил там и сям, но потом стало слишком темно, чтобы что-то заметить. Кое-что…

    — Что?

    — Неважно. Это не твоя сестра. Но, возможно, это поможет нам. Я все завтра расскажу. А сейчас поем и лягу. Ты не можешь перейти в спальню?

    — С чего это? — возмутилась Санса, хотя исходно предполагала спать именно там.

    — Ну, так. Там удобнее, там обособленно. Дверь, опять же…

    — И что же, что дверь?

    — Ты можешь закрыться, — пожал плечами Сандор. — Ну, чтобы тебе кот не мешал и вообще.

    — Ты ушел, потому что не желаешь меня видеть? А теперь хочешь запереть в комнате? Я тебя правильно поняла? — Санса вскочила с дивана, забыв о том, что она в рубашке. Ее переполняло возмущение и желание высказаться. Или понять, что произошло. Все-таки высказаться было важнее…

    — Что? Что за бред еще… — устало бросил Сандор. — Ты, как всегда, все не так поняла.

    — Ну да, я же тупая монастырская пансионерка! Я даже не умею управлять лодкой! Ничего не смыслю в котах! И смотреть на меня страшно…

    — Успокойся, а? — безнадёжно пробормотал Сандор и отер лоб. — Не страшно, а… Слишком…

    — Что? Что слишком? Хватит увиливать — говори прямо! Тоже мне, мужчина!

    — Окей. У мужчин — ну, бывает… Как тебе объяснить…

    — Что? — Санса подошла к нему почти вплотную и поняв, насколько близко стоит — она почти чувствовала тепло его тела — отступила назад.

    — Ничего. Вообще забей. Ты очень красивая — вот что я хотел тебе сказать. Чересчур для меня… — почти прошептал Сандор, отводя взгляд от ее вопрошающих глаз.

    — Как можно быть красивой чересчур? — в тон ему тихо спросила Санса.

    — Очень просто. Я себя не контролирую, а это тебя пугает.

    — Меня пугают твои уходы, а не…

    — Тебя пугает все. И ты отлично дала это понять. Днем. Оставь, проехали.

    Коснуться его оказалось проще, чем ей казалось. Проще — и сложнее. Однажды за такой жест она получила оплеуху. Это было до — до ее падения в Арсенале. Когда она еще тешила себя надеждами. Санса внутренне сжалась, ожидая, что он перехватит ее руку, но Сандор стоял неподвижно и дышал так же ровно, как и раньше. А ее дыхание рвалось вперед — в темноту, к его лицу, к его губам. Щека — та, что была здоровой — уже заросла щетиной и дотрагиваться до нее было неожиданно забавно. Только бы не засмеяться — это его точно убьёт.

    Этот поцелуй был настороженным — словно оба ожидали удара в спину. Санса расхрабрилась и положила-таки потную ладонь Сандору на шею — прохладную и чуть влажную от вечерней сырости. Все-таки он шел не под дождем, а под галереей. Или нашел зонт. «Это хорошо, — подумала Санса, сглатывая в предвкушении большей откровенности в поцелуе. — У тех, кто прячется от ливня, явно есть желание жить. Или хотя бы проснуться завтра». И да — он все-таки пил — и не вино. Дыхание Сандора отзывалось не то коньяком, не то виски — слабо, но ощутимо, а на губах остался тот самый привкус — лакрицы — терпкой надсадной сладости.

    Санса почувствовала, как рука его скользит между ее лопаток, но не смогла и не захотела отстраняться. Пусть. А Сандор робко дошел до края рубашки и задрал ее, прижимая Сансу к себе. Ладонь его легла ей в ложбинку напряжённого, как натянутый лук, позвоночника. И все же это было не так, как днем. Словно он делал это по принуждению — или через силу. Сансе хотелось забыться в его объятьях, перешагнуть этот проклятый, мешающий жить барьер — а Сандор был задумчив и недоверчив. Он провел пальцами вдоль ее спины, от чего Санса вздрогнула — между ног стало жарко и тесно — и отстранился, прерывая поцелуй.

    — Довольно. На сегодня.

    Щеки ее пылали, поэтому Санса опустила голову. Тело не слушалось и буквально рвалось ему навстречу. В кои-то веки тень Арсенала отступила от нее — теперь она была в колеблющейся тени самого Сандора. На стене, испятнанной квадратиками морских макро, замер его профиль — красивый и почти благородный, как лики древних индейцев. Санса искоса смотрела, как поднимается его грудь при дыхании — чаще, чем надо — и как дрожат ресницы. Обрисовать бы эту его тень — остановить мгновенье, пока они оба живы. Интересное дополнение к дизайну — это вам не лыжи.
    Санса опять протянула руку и как во сне почувствовала на кисти железный захват. А вот голос его был почти умоляющим и хриплым.

    — Не надо. Прости.

    Санса уронила ладонь, чужую и неожиданно потяжелевшую на сто килограммов. Лишь бы не плакать. За спиной нервно мяукнул кот. «Чертова меховая подушка!» — злобно подумала Санса, словно во всех бедах был виноват Марцио, а не она сама и ее похоть.
    А Сандор легонько развернул Сансу в сторону спальни. «Хорошо, что не толкнул в зад!» — мелькнуло в голове. Все это было выше ее сил. Санса, косолапя, на подгибающихся ногах зашлепала по мрамору к смутно белеющему во мгле прямоугольнику двери, в бессилии до боли сжимая кулаки. Как глупо чмокают босые ступни по влажному камню! Она не знала, что сказать, не понимала, как реагировать на его отказ.

    Ведь это же отказ — что же еще! Переступив порог темной спальни, Санса поняла, что в комнате, возможно, нет свечи, что нечем ее поджигать, и что штаны ее остались возле дивана в гостиной. Но идти за ними было слишком унизительно.
    Она захлопнула за собой дверь, отсекая и свет, и тени — в черноте было проще спрятать стыд и сожаление — и бросилась на кровать носом вниз. Пальцы сжимали простеганную ткань лоскутного покрывала. Слезы не шли — словно вся вода внутри испарилась от ее же собственного жара, и теперь пар душил ее и не давал свободно вздохнуть.

    Санса услышала стук в дверь и рванула к выходу. На пороге она нашла свечку, книгу и свои аккуратно сложенные штаны. Ни Сандора, ни кота видно не было. Санса забрала почти превратившуюся в огарок свечу — пламя мазнуло край отросшей челки, вечно болтающейся у щеки. Волосы чуть слышно зашипели, и Санса была вынуждена хлопнуть себя по лицу, туша маленький пожар. Она ногой задвинула свое хозяйство в спальню и закрыла дверь. Для надежности заперлась на щеколду, обжигаясь воском, взгромоздила свой жалкий источник света на тумбочку — подальше от тряпочного расписного ночника — вернулась на кровать и бросила в ненавистную светлую гладь дерева подушкой. Над головой качнулся мобиль с перьями, в середине его звякнула нить ракушек. Пусть. Ей все равно. Никто ей не нужен — только свобода и покой. И еще бы Арью найти. Укороченная огнем прядь лезла в нос и противно воняла паленой дичью. Санса заставила себя думать о доме и о сестре, вспоминая все бесившие ее прежде привычки младшей Старк. Мысли жгли ощущением неизбежной трагедии и потерянности — тем, что она все же упустила — но отвлекали ее от недавних событий.

    Сколько прошло времени Санса не знала, но дрема все-таки утянула ее в свой омут. Она пробудилась в ночи — свеча уже погасла, а за окном опять шелестел дождь. Санса кое-как забралась под покрывало и снова погрузилась в сон, полный слез, пустоты и сквозняков — и закрывающихся за ней дверей.
     
  18. Вдекрете:)

    Вдекрете:) Наёмник

    Maellon , спасибо за обновление!
    Радует, что несмотря на недоговоренности и бурные реакции,второй поцелуй имел место))
     
    Anemone, Fleur-de-Liss, Maellon и ещё 1-му нравится это.
  19. Maellon

    Maellon Оруженосец

    А- у них вечная цапля-журавель... То одному не так, то другому стыдно... И всегда, что примечательно, в противофазе...
     
  20. Maellon

    Maellon Оруженосец

    I’ll take you up,
    Above ground.
    Over filth,
    Overfire.

    newly emerged from damp rich earth
    Every each inch a new-
    Sensation.
    Stretches me out,
    Of my head.
    Out of my head,
    Into his.

    To taste and smell myself.

    I’ll take you up,
    Above ground.
    Over feel,
    Overfire.

    Beyond every time,
    More then I.
    Over filth,
    Overfire.

    My flesh wrapped around me,
    My weight on my limbs,
    My teeth, My hands, My heat, My breath
    Down my throat.

    My flesh wrapped around me,
    My weight on my limbs,
    My teeth, My hands, My heat, My breath
    My teeth, My hands, My heat, My breath
    Down my throat.

    I’ll take you up,
    Above ground.
    Over filth,
    Overfire.

    Out of my head,
    Into yours.

    To taste and smell myself.
    To taste and smell myself.

    Over filth,
    Over fire.


    THC Overfire

    День пятый. Укрощение плоти


    Сандор проснулся рано — вот она, перестройка на средневековый лад: ложишься с птицами, с птицами и встаешь. Через тюль на окнах и стеклянной задней двери заглядывал в комнату еще один серый день. Сандор недовольно скривился — бродить под дождём то еще удовольствие, хотя и отвлекает от сумбурных мыслей. Невидимым пернатым, впрочем, дурная погода явно не мешала — они разливались бурным многоголосьем уже с рассвета. «Птицы сильнее поют — дождь зазывают» — вспомнилась ему одна из многочисленных мудростей настоятеля. И зачем птицам дождь?

    — Может, ты знаешь, приятель? Все-таки ты член пищевой цепочки, а? — обратился Сандор к увлеченному утренним туалетом Марцио. Тот лениво воззрился на хозяина сонными глазами, в глубине которых дремала вечная ирония: казалось, что кот разбирается не только в этом, но и вообще во всем на свете.

    — Да-да. Знаешь. Все и про всех. Знаешь, но молчишь. Может, оно и к лучшему. Тебе-то хорошо… — мрачно бросил Сандор коту. Тот дернул ухом и опять занялся скрупулезным умыванием.

    Надо было проверить Сансу. Каждое утро могло стать для одного из них первой единицей измерения вечности. Да и для другого тоже — «жизнь без тебя».

    — Да ей и дела нет. Неудобно только станет, — пожаловался Сандор Марцио. Тот повел головой и взглянул искоса и, как показалось, с презрением — щурясь и облизываясь.

    — Думаешь, я идиот? Идиот и есть… — пробурчал Сандор, поднимаясь. Диван был короток: приходилось задирать ноги на подлокотник или сворачиваться в «позу зародыша». Ну хоть не холодно. Плед, конечно, тоже был связан под человека ниже его ростом. Сандору было неуютно в этом доме — пожалуй, даже в церкви Санто Стефано тревога накатывала меньше. Тут они просто мародеры, захватчики, вломившиеся в чужое жилище. Хотя, если хозяйка ушла — то она понимала, что все в этом мире теперь стало общим, и любой пустующий дом на дороге — лишь очередная точка на бесконечном пути.

    — У меня слишком много привязанностей для этой реальности, ты знаешь? Все потому, что я болван.

    Кот коротко глянул на него с дивана.

    «Знаю, — казалось, говорил загадочный взор. — Но ты ведь иначе не можешь, хоть и скрываешь это — жалко и неправдоподобно».

    — Ну, извини. Как могу, так и скрываю. А что надо — написать отчет с признанием?

    На это Марцио отвечать не пожелал, уставившись в окно.

    Сандор вздохнул и отправился в коридор. Он подергал ручку Сансиной комнаты — почувствовал, что она поддалась, но решил подождать. Сандор замер и прислушался. За дверью не раздавалось ни звука, словно и не спала там девушка восемнадцати лет. Впрочем — может, девушки спят тихо?

    Соседи Сандора по монастырским кельям порой храпели, как умирающие носороги — или свистели, как составы дальнего следования. Опыта спанья с женщинами у Сандора не было — разве что в приюте на передержке. Как было там, он почти забыл. Только странная его знакомая — цыганка Роза — бормотала во сне на каком-то тарабарском наречии. Сандор потоптался на пороге еще с пару минут, но не выдержал и почти беззвучно заглянул в темную спальню.

    Санса спала, свернувшись клубочком в изножье кровати, свив вокруг себя что-то вроде гнезда из пестрого покрывала. В голубоватом, просачивающемся сквозь щель в ставнях свете он заметил молочную белизну рук, крыльями прикрывших рыжую копну волос. Санса словно пряталась от света, охраняла себя и свой неведомый мир от внешних воздействий — даже от солнца.

    Сандор почувствовал, как под ногами у него скользнул Марцио, беззастенчиво проникая в Сансино убежище. Сандор попытался было удержать его, но упрямый кот фыркнул и тенью метнулся к кровати, вспрыгнул на подушку и отвернулся от Сандора. Тот мысленно чертыхнулся, но вытаскивать упрямую бестию не решился — еще заорет, чего доброго! Санса тихонько вздохнула, потянулась и откинулась назад, все еще закрывая рукой лицо — как русалка, что решила поспать на гребне волны. Сандор прислонился к косяку и закрыл глаза. Жива. Еще один день они вырвали у «Морфея». Надо было уходить — пока она не разворошила свое «гнездо» и его с таким трудом построенные барьеры.

    Лишь закрыв дверь, он с досадой понял, что кот таки остался внутри. Ну что же — на нем и будет лежать вина ее пробуждения.

    Он поплелся в ванную, со вчерашнего дня так им ненавидимую. Отлить можно было и в саду — наверняка старый добрый Джорди его не осудит, но брать воду для умывания — холодного умывания — было неоткуда, а именно в этом сейчас так нуждался Сандор. Как еще избавиться от дурацких прилипчивых снов? Кошмаров, мечтаний, химер…

    Он не мог понять, как устроена вся эта история с физическими ощущениями близости. Сколько ни пытался Сандор наблюдать за собой — что бывало чертовски трудно — никаких закономерностей не вырисовывалось. Его изводили Сансины случайные прикосновения, но при этом отпугивали смелые жесты — вроде вчерашнего поцелуя. Поездка на мотороллере почти довела его до исступления, а тело — до коллапса. Когда же Сандор шагнул в омут первого поцелуя — утешения, да-да, конечно — все эти томления сами собой отключились, словно кто-то невидимый перевел в его сознании тумблер с карнального на человеческое, духовное. Сандор не знал, что случилось бы, пойди он — она — дальше. Возможно, тело само начало бы отрабатывать — сюрпризом, как всегда. Но самым нелепым образом любые шаги Сансы вперед означали его отступление. Почему так происходило, Сандор не знал, но что-то в ней отталкивало ее — какая-то надломленность, нездоровый азарт — словно она рвалась в бездну, а не навстречу ему. Будто не искала сближения, а бежала от чего-то, одной ей ведомого.

    Стоило же Сансе отвлечься — как на мотороллере, как в аэропорту, как на этом злополучном диване — тут начиналась пытка. Ну нельзя же все время держать себя в руках! Сандор злобно хлопнул дверью сортира — подержал, блин! И почему Санса вспоминает о нем в самые неудачные моменты — во время дурацких снов о ней самой, во время спешного побега в ванную от нее же?

    Он почти преуспел в самоконтроле. Вчерашняя прогулка под дождем явно пошла на пользу. Ничто так хорошо не остужало мысли, как серые и рыжие, темнеющие косыми пятнами дождевых подтеков стены. Коридоры из этих извилистых стен вели в никуда, сжимающие, дразнящие непонятно-лаконичными надписями в стиле его старшего братца: «Дуче видит тебя всегда», «Ночь темнее, чем ты думаешь», «Нация сплотилась в наци». И в особенности «Если тебя соблазняет твой глаз — вырви его». И «Не возжелай чужого».

    Он возжелал, да еще как. И даже чужое — чужая — вовремя вспомнила об этом, опомнилась и отступила. Нет такой силы — и даже «Морфея» не хватит — чтобы соединить несоединимое, схлопнуть воедино выставочный экземпляр, аристократку с ее тонкими запястьями и точеным профилем и маргинала из зассанных подворотен, безродного кобеля, неграмотного, грубого и уродливого. Эта мысль успокоила Сандора — Сансин шаг, показавшийся таким обидным там, в расписной детской, теперь очертился в истинном свете — логичным, закономерным и единственно возможным. А что он ожидал? Что она устроит ему стриптиз под шелестение дождя? Иначе и быть не могло, а такие, как он, не рождены для «счастливых концов». Если бы Санса не остановила его, Сандору следовало бы пойти на это самому. И так и будет впредь.

    Он добрел до арки Альтино, обнаружив по пути несколько трупов — двух мигрантов откуда-то из африканских стран (они еще были в национальных пестрых балахонах и, скорее всего, выползли из близлежащего центра для беженцев) и красивую черновласую южанку — под галереей рядом с храмом святой Софии. Девица привалилась к стене, прислонившись щекой к неровной бетонной заливке. Сандор было решил, что и она — жертва «Морфея», но поравнявшись с девчонкой, понял, что это не так. Веки той были полузакрыты, но длинные ресницы мешали заметить тусклый блеск закатившихся глаз. Рядом валялось несколько шприцев — из мелких, которые легко спрятать даже в кармане джинсов. «Она ушла так, как и когда хотела», — мрачно подумал Сандор. Не так-то плохо, если прикинуть альтернативы. На лице девчонки отражалось спокойствие и блаженство. От уже посеревших губ к подбородку тянулась засохшая дорожка слюны, похожая на прилипшую паутину. Она не оставила послания, как человек-в-фонтане, но свисающая вдоль заплеванной стены рука — вся в декадентских татуировках, которые, впрочем, не скрывали черных исколотых страшных вен — говорила сама за себя. Покойница слегка касалась пустого шприца кончиками ногтей, выкрашенных в лилово-фиолетовый цвет (Сандор подумал, что это и делало ее чуть живее — не было видно привычной синюшности) и, казалось, говорила: «Ну что — я хотя бы ушла в мир грез — а куда тащишься ты?»

    — *(ходор)* знает, куда, — мрачно пробурчал Сандор, вышел из-под галереи, где змеей стелился сладковатый трупный душок, и поплелся дальше по центру улицы, больше не оглядываясь на наркоманку. Он все время себя спрашивал — интересно, что снится «оморфеенным» в их последнюю ночь? Эта-то уж наверняка гуляла по звездам…

    Дождь исхлестал его, словно устраивая показательную порку перед ликом молчащего насупленного города. Струйки воды казались неожиданно холодными и кололи, как сотни иголок. Рубашка прилипла к телу. «Вот и славно — смоется ее запах», — сердито подумал Сандор. Фрукты, какой-то тревожно-горьковатый терпкий запах — духи, что она захватила из аэропорта, дразнящий здоровый молочный аромат ее тела — это все надо было стереть из памяти, пока он опять не начал тонуть в сожалениях о несбыточном и несбывшемся.

    Площадь Гарибальди, окруженная пестрядью модных магазинов, оказалась пустынной. Там не было даже трупов — только валяющиеся на боку черные тяжелые металлические урны. Некоторые из них неизвестные вандалы так и не смогли свалить — те были вмурованы в камень и теперь вопили в пустоту кровавыми лозунгами: «Немые сдохнут в своих коробках», «Мухам тоже надо кушать!», «Май для народа на площадях». Сандор поморщился. Все эти писульки ничего хорошего не предвещали. Похоже, «Морфей» оставил в живых только зверье и психов.

    — А сам ты тогда кто? — спросил он, глядясь в залапанную, размалёванную свастиками витрину. В темном стекле видны были ввалившиеся от жары глаза, лохматые мокрые космы и ненавистный ожог, что в отражении казался особенно уродливым и четким. — Возможно, и то, и другое…

    В этом милом городишке девчонка-подросток едва бы смогла выжить. Будь Сандор на ее месте, рванул бы прочь. Маленькая сестричка наверняка знала, что Венеция оказалась отрезанной от материка, и либо затаилась, либо двинула на север — домой. Мало ли в этом мире попутчиков?

    Статуя мадонны была размалевана яркими кислотными цветами — и как только они туда добрались? Приторно-доброжелательное лицо было прикрыто широкой черной маской — зловещим обличием «чумного доктора». Сандора передернуло. И сюда добралась эта зараза — одного «Морфея» было мало, можно подумать. Размышляя о том, не старый ли их знакомец решил пошутить, и каким образом забавник — или забавники — добрались до высоченной скульптуры, он двинулся дальше, то и дело оглядываясь. Чумная морда была нахлобучена наоборот — Мадонна была обращена лицом на запад, а длинный нос маски указывал на юг, вдоль проспекта Кавур, по которому Сандор поплелся к центру, и исторической части Падованского университета. Он все время чувствовал этот неморгающий взгляд пустых глазниц.

    Он миновал маленькую площадь, отгороженную строительными лесами, разгромленными и измалеванными — посреди этого безобразия возвышался тип с бакенбардами — Кавур. Его важную физиономию просто изгваздали красным. Что это было — бомбочки с краской? Сандор потрогал косые брызги от одного такого «снаряда», расплывшиеся по бело-серым блокам площади. Поверхность была гладкой и неприятно маслянистой. Что-то вроде акрила. Сандор, желая избавиться от залипшего на пальцах ощущения (краска давно засохла), вытер руку о влажные штаны и двинулся дальше, с тоской вспоминая огромную елку, что ставили как раз на пятачке напротив под Рождество.

    Он бывал тут зимой дважды — когда настоятель ездил вносить свою лепту в создание механизированного Презепе* при соборе Санто*. Когда утомленный ползанием по темному стенду и подкрашиванием полинявших папье-маше Сандор наконец выныривал из монастырского дворика, он часами шатался по завешенному рождественскими гирляндами центру города, вдыхая горький от топящихся домов, свежий, хрустящий, как свежесорванное яблоко воздух.

    Падуя тогда казалась ему карманной игрушкой, городком в стеклянном шарике: потряси — и полетит белый, как пенная шапка капучино, снежок. Здесь было уютно — и сиротливо, потому что, как никогда, под Рождество Сандор ощущал собственную бездомность. За освещенными окнами, тщательно закрытыми от любопытных глаз ставнями, кипела неведомая ему веселая шумная жизнь: водружались елки, пилось легкое вино, дети оттягивали время укладывания в кровать и засыпали на диванах под разговор родителей. У него никогда этого не было — и вряд ли будет. Можно было спросить у Сансы — у той наверняка был образцово-показательный дом (а то и вилла) со всем, что к нему прилагается — да только Сандору не хотелось. Было — что было. Теперь прошло уже для всех — сыр обратно молоком не сделаешь.

    В Венеции пахло иначе — зима там была туманной, сырой и смутной, как утренний сон, из подворотен тянуло гнилью, и казалось, что все самые скверные запахи только и ждут целый год декабрьской хмари, чтобы заиграть всей богатой палитрой амбре приморского городка. Рождество не шло Венеции — оно было чужеродным, как еловый венок на шее льва. У морской девы были свои наряды и свои праздники — странные и жутковатые, вроде известного на весь мир карнавала, когда она примеряла мертвенные и загадочные маски, или Торжества Избавления от Чумы — Реденторе — с его ожерельями фонариков и плавучим гондольным мостом. «В этом году его не отпразднуют, — рассеянно подумал Сандор. — Некому будет. Да и чума, похоже, взяла над миром верх».

    Кафе Педрокки* резало глаз вымазанными той же алой смесью львами-сфинксами. На одного из них был взгромождён тучный мертвый карабинер — в качестве импровизированных варварских поводьев забавники использовали сорванный где-то флаг Шенгена. Заходить внутрь Сандор не рискнул — не страшно, но наверняка внутри было не менее мерзко. На стекле веранды красовалась очередная надпись: «Все неспящие — к нам, на большой костер! 10.05.10» Сандор вздрогнул. Да — попутчиков в этом городе лучше было не искать…

    Супермаркет «ПАМ» напротив Педрокки и переулка, ведущего к рыночным площадям (почему-то идти туда Сандору не захотелось), был изрядно разграблен. Ни консервов, ни воды он не нашел — зато наткнулся на полку со спиртным. Это было то, что надо. Выпить. Отодвинуть стучащие в голове картинки его унижения — ее брезгливого содрогания от его прикосновения. Коньяк — ну и прекрасно. Сандор отлично обойдется и без лимона, и безо льда. Он откупорил первую попавшуюся бутылку. Григор уважал американский виски, русскую водку или заливался австрийским пивом — крепким и черным, другое его не брало.
    Сандор пригубил коньяк — обычный, итальянский, десятилетней выдержки. Пахнущий лакрицей и карамелью напиток шел легко, как остывший кофе — лишь дойдя до желудка, мягко взрывался. Голова приятно отяжелела после нескольких глотков. Он нашел на полу пакетик раздавленных орешков и высыпал себе на ладонь. Мир замер, Санса со своими гримасами отодвинулась куда-то в туман, в темноту на дне бутылки. Ей не надо — да и ему не больно-то хотелось.

    Сандор медленно вышел из магазина и примостился на краю небольшого водоема с неработающим фонтаном. Камень был влажным — как и все вокруг — но брюки уже по-любому промокли, не стоило даже заморачиваться. В центре фонтана замерла скульптура: хрупкий подросток, прижимающий острые коленки к груди. Сгрудившиеся на бортике бронзовые голуби неодобрительно взирали на пузырящуюся от дождя воду на дне водоема. Сандор с минуту просидел рядом с ними, молча чокнулся с неподвижными пернатыми — даром что голубей он, как истинный венецианец, на дух не выносил — но не пить же одному!

    Сиротливая фигурка — почему-то Сандор был уверен, что это девочка — не вызывала желания с ней заигрывать и смотрела поверх крыш — в затянутое серыми, быстро бегущими тучами небо. Все же Сандор прошлепал по мутной воде к одинокому подростку и присел рядом. Девочка обхватила себя руками — будто ей было холодно. Несмотря на отсутствие волос и едва намеченные черты, она мучительно напоминала Сандору Сансу — далекую, вечно витающую в облаках, в каком-то непонятном и недоступном для него мире. Он глотнул коньяку и неверной рукой прикоснулся к щеке скульптуры. Дождь утих — только одинокая девочка роняла непрошеные слезы и смотрела в небеса, куда-то за край кафе Педрокки. Пальцы замерзли — Сандор неловко перехватил бутылку — та выскользнула и окропила коньяком поджатые ступни безымянной малютки. Он едва слышно чертыхнулся («если приспичило — богохульствуй у себя в голове, но помни: и там услышат да прикинут, надо ли оно было» — так вечно твердил на его ругань настоятель) и тупо уставился на темно-коричневые осколки в фонтане. Голуби все так же ежились и молчали, а девчушка таращилась в никуда, словно узрела там истину. Сандор проследил за невидящим взглядом статуэтки — на ажуре причудливой готической башенки позади кофейни расплылись уже знакомые алые брызги краски. Странно, что «художники» не добрались и до фонтанчика с голубями.

    — Идите все в болото. Особенно эти крысы с крыльями, — проворчал Сандор и потопал обратно в «ПАМ» за новой бутылкой. Пить, впрочем, резко расхотелось, равно как и играть в посиделки с бронзовыми истуканами. Он еще раз смерил взглядом улочку, ведущую к площадям, и побрел обратно, срезав по площади Кавур — в сторону их нового дома. Он с омерзением вспомнил последнее свое посещение Падуи — уже без настоятеля. Ему поручили передать пачку бумаг для братства Санто. Быстро разделавшись с комиссией, Сандор забрел на рыночные площади и выпил пива с уличным хиппарем-гитаристом. Григор питал к подобным особям патологическую ненависть, считал их поголовно гомосеками и при случае безжалостно лупил.

    Возможно, поэтому Сандор и не стал спешить домой — хотелось понять, что за сверхумные люди оккупировали площади вокруг похожего на шкатулку с секретом Палаццо делла Раджоне*. Через какие-то пару часов Сандор обнаружил себя где-то в районе Прато делла Валле* — набуздавшегося, под кумаром (угощали от души и всем) и с разбитыми пальцами — то ли били его, то ли он — ничего этого он вспомнить не смог. Переночевав на скамейке железнодорожной станции, Сандор понуро, маясь мигренью, вернулся в Венецию. Настоятель, надо отдать ему должное, воздержался от комментариев, но с тех пор старался не посылать воспитанника в дальние поездки в одиночестве. С того случая Сандор остерегался излишне дружелюбных волосатиков и молодого вина в сочетании с марихуаной — а также кофейного мороженого, которым они закусывали в этой самой подворотне позади бакенбардистого Кавура.

    По пути Сандор завернул в спрятавшуюся под галереей кафешку рядом с древней церковью Софии — как раз напротив утонувшей в грезах барышни-наркоманки — и надыбал там (безжалостно отпихнув с дороги уже засохший труп продавца) пачку долгоиграющего хлеба для бутербродов-трамедзини и банку тунца. Есть на ходу ему не хотелось, поэтому Сандор примостился рядом со своей новой знакомой. Видимо, девушка умерла не так давно — тело почти не воняло. Он без аппетита съел свой импровизированный обед и щедро запил его коньяком. Его клонило в сон. Перед глазами опять замаячило лицо Сансы: поджатые укоризненные губы, глаза долу, напряженная, как перед рывком, шея. Он только коснулся — загребучее пекло — не в штаны же он к ней залез! Коньяк перестал помогать — омерзение к самому себе накатывало волнами вперемешку с тошнотой.

    — Не самый надежный способ уйти от реальности, а? — спросил у своей соседки Сандор. Та деликатно промолчала. Все-то они знают — и кот, и эта чернявая — она-то уж точно. Сколько там шприцев — два, три? Сандор подвинулся к девушке и глянул на нее. Пожалуй, при жизни она была даже красивее Сансы — ярче, экзотичнее. Ближе… Сандор провел по шее покойницы — так же, как сделал это пару часов назад в чертовом ракушечном доме — и тут же отдернул руку. Если Санса показалась ему скульптурой из мрамора, то тут под одеждой крылась дряблая, холодная, неприятно мягкая плоть. Его передернуло от отвращения.

    — Прости, я не хотел тебя обидеть, — пробормотал Сандор и торопливо поднялся (наркоманка слегка поменяла свое положение, накренившись вправо). «Скоро она совсем сползет по стене», — мрачно подумалось ему. Тогда ее уже нельзя будет принять за живую — и хорошо. Мёртвым полагается покой, а он совсем сдвинулся на почве своих страданий по Старк.

    — К дьяволу ее — и всех ее родственников! — провозгласил Сандор и глотнул из ополовиненной уже бутылки. Его, в конце концов, ждет кот — надо только добраться до двери, забрать Марцио, найти другое жилище и завалиться спать. Пусть себе сама сидит в своем голубом аду. Только проверит, как она там и на месте ли — и свалит. Он брел, как и по пути туда — посередине улицы. Дождь припустил опять, но коньяк притупил чувствительность и отшиб желание заботиться о себе.
     
    Последнее редактирование: 8 авг 2017
    Lady Fuchsia, Anemone, Вдекрете:) и ещё 1-му нравится это.