Джен Фанфик: La Petite Princesse

Птица Элис

Оруженосец
Название: La Petite Princesse
Фандомы: Песнь Льда и Огня, Маленький принц
Автор: Птица Элис
Беты: Natali Fisher, romanio
Категория: джен
Размер: мини
Пейринг/Персонажи: Ширен Баратеон, Летчик
Рейтинг: G
Жанр: Mysticism/Fairy-tale/Crossover
Предупреждения: ООС по умолчанию. Без ООС - только Мартин. Ну и АУ на всякий случай.
Краткое содержание: Я хотел бы рассказать вам о маленькой принцессе — очень маленькой и очень грустной.
Вокруг простиралась Сахара, и она взялась будто бы из ниоткуда, а мой самолет был в совершенно безнадежном состоянии...
POV персонажа: Летчик
Дисклеймер: всё принадлежит Мартину. И Экзюпери.
Статус: закончен
Примечание: Фанфик написан на третий тур конкурса "К неизведанным приключениям" на fanfics.me. И вошел в число победителей.
 

Птица Элис

Оруженосец
— Нельзя оставлять его в башне рядом с мёртвой девочкой.
Джон отбросил ее руку.
— Она не мертва.
— Мертва. Её мать не видит этого.
И, похоже, вы тоже. Но все-таки смерть рядом.

Дж. Р. Р. Мартин. Танец с драконами, Джон XI




Я хотел бы рассказать вам о маленькой принцессе — очень маленькой и очень грустной принцессе.

Прежде всего представьте ее глаза. Они были синие-пресиние: если положить в кастрюльку ложку солнечного майского неба, добавить горсть лепестков незабудок, хорошенько размешать, а сверху припудрить первосортным одиночеством, вы почти в точности увидите этот странный цвет.

Я хотел бы рассказать о ней, но, боюсь, не найду подходящих слов.

Воздух комом встает в горле, и я ощущаю себя взрослым, ужасно взрослым, а значит, совершенно не способным говорить о том, что видел на самом деле.

Я закрываю глаза и вижу ее фигурку почти наяву: темные волосы, спадающие на узкие плечи, сцепленные пальцы, синие глаза — и темная, покрытая чем-то серым, похожим на засохшую землю, щека.

— Я играла в прятки с темнотой, — сказала она так, будто была моим давним, добрым другом. — Здравствуй.

Худенькая, одетая в длинное платье с волочившимся по песку подолом, она выглядела такой крошечной и беззащитной, такой неуместной в пустыне. Разумеется, это была самая настоящая маленькая принцесса!

И конечно, вокруг простиралась Сахара.

И принцесса взялась будто бы из ниоткуда, а мой самолет был в совершенно безнадежном состоянии.

Ветер с легким песчаным шорохом проносился над пустыней, с каждой секундой усиливаясь. Шорох становился все громче, все отчетливей...

— Здравствуй, — сказал я ей и протянул руку.

Так я познакомился с Ширен.

С маленькой принцессой.






* * *





Что я могу рассказать вам о ней? Если вы — взрослый, вас, конечно, заинтересуют цифры: сколько ей лет, какого она роста, какой длины ее волосы. Дорогое ли на ней платье — ведь она же принцесса.

Если же ты ребенок — я имею в виду, настоящий ребенок, честный и чистый, а не тот, что, задирая нос, притворяется взрослым! — то ты поймешь, что цифры совсем не важны.

«Почему она грустит?» — спросит ребенок и будет прав.

Я бы тоже хотел это понять — и, кажется, понимаю теперь, когда она далеко от меня.

«Стоя близко, много не увидишь», — говорила мне Ширен.

И я понимаю ее — мне кажется, теперь понимаю. Хотя поначалу рассказывала она мне немногое.

Но если вы хотите знать...

Что ж.

Ширен пришла из другого мира — это я могу утверждать так же определенно, как то, что удав может съесть слона.

Самое поразительное — в первую минуту нашего знакомства я невольно угадал ее суть: Ширен действительно оказалась принцессой; ее отец не так давно стал королем. Одним из многих, как уточнила она.

Вероятно, это могло показаться непонятным, странным — настолько, что породило бы множество вопросов. Как, почему, отчего? Да помилуйте, разве бывает так, что в одной стране, даже в другом мире, правят несколько королей?

Но нет, я не мог ни о чем расспрашивать Ширен — под тонкой пылью грусти у девочек часто скрываются лужицы слез: только тронь, и они рассыплются настоящим потоком.

Она говорила сама — обрывками фраз, случайными вопросами, замечаниями, и мало-помалу я составил приблизительную картину ее сказочного и одновременно ужасного мира.

Но сперва я, конечно, не понимал, кто она и что она, — как любой самый настоящий скучный взрослый.

* * *
— Что это? — спросила Ширен и указала на самолет, с которым я безуспешно возился. В ее синих глазах, как в маленьких круглых кусочках неба, застыли два крошечных самолетика.

— Это самолет, — сказал я сердито и, должно быть, совсем непонятно (к сожалению, когда привыкаешь быть взрослым и говорить о гольфе и галстуках, не так-то просто начать снова разговаривать по-человечески).

— Само-лет, — повторила она тихонько и недоверчиво. — Сам... лет... Он что, летает? Вот эти палочки?

— Конечно, летает, — ответил я почти с гордостью. — Только сейчас он сломан и летать не желает.

Ширен улыбнулась.

— В наших землях летали только короли. Но это было давно. Теперь люди совсем не поднимаются в небо. Ты знаешь, порой мне даже жаль...

И она замолчала. А я, не придумав ничего лучшего, спросил с недоверчивым смешком:

— Неужели у вас все самолеты сломались?

— Это были не самолеты. Точнее, они летали, но были живыми и пылающими, не то что твои палочки.

— Живыми? — удивился я и даже выронил гаечный ключ.

— Конечно, — отозвалась Ширен. — Самыми настоящими живыми драконами. Но не теперь. Теперь-то они, конечно, все умерли — но я иногда вижу их в страшных снах.

— Страшных снах? — только и мог вымолвить я. В голове, полной политики, гольфа и галстуков, никак не хотели помещаться драконы.

«Если дракон съест слона, — подумал я, — никому и в голову не придет принять его за шляпу».

— Да, в кошмарах, — опустила глаза Ширен. В ее широких рукавах вздыхал пустынный ветер. — Они дышат на меня пламенем, и я превращаюсь в камень, вся, целиком. А потом трескаюсь от жара и рассыпаюсь в пыль, — она дотронулась до серой, окаменелой щеки и замолчала.

— Не бойся, — сказал я ей тогда. — Не бойся. Видишь, здесь нет никаких драконов.

— И никто больше не летает, — кивнула Ширен. — Разве что ты на своих палочках, но ведь на них далеко не улетишь. Но кошмары мне все равно снятся. Даже здесь.

С легким вздохом она опустилась у моих ног и продолжила:

— Мне снится огонь. Он скользит по песку и подбирается все ближе и ближе, сжимается в кольцо, а потом... — она сглотнула, — я слышу голоса из пламени. Они зовут меня...

Я молчал, не смея ее перебить.

— Я слышу маму. Слышу отца, песенки Пестряка — из пламени. Они зовут меня и очень грустят. А какая-то женщина не велит им меня оплакивать, она говорит — я еще вернусь...

Ширен запрокинула голову. Звезды отразились и заискрились на влажной поверхности ее невозможных глаз. Невозможно синих — ложка майского неба, горсть лепестков незабудок, да-да, и щепотка звезд.

— А я боюсь возвращаться, знаешь ли...

— Почему? — спросил я, только чтобы что-то спросить. — Боишься пламени?

— Нет, — качнула головой Ширен. — Если ты близко к земле, важного ни за что не увидишь. Чтобы видеть важное, надо уметь летать, правда? Ты умеешь, это заметно сразу, хоть и на этих сломанных палочках; и я умею — меня темнота научила. А в моем мире никто не умеет. Когда все драконы умерли, люди разучились летать. И видеть, конечно, тоже разучились.

— Значит, ты прилетела из темноты? — уточнил я.

— Ну конечно, — улыбнулась Ширен. — Постой, я расскажу.

* * *
Ширен жила в Темноте. Нет, вы не подумайте, что это плохо и вообще жутко для маленькой девочки; наоборот, Темнота ее была теплой, мягкой и шерстяной, как спинка черного котенка. Если бы кто-нибудь спросил Ширен, она бы немедленно ответила, что Темнота не страшная, она просто другая, и бояться ее вообще глупо. Да и зачем? Ведь не боятся же люди закрывать глаза, чтобы уснуть: за закрытыми глазами их ожидают сны. Яркие и бесцветные, красивые и ужасные — словом, разные.

Ширен могла бы рассказать, что ей было хорошо в Темноте: матушка не тревожила ее упреками, слуги — опасливыми взглядами.

Ее вообще ничего не тревожило. Если бы кто-нибудь спросил, счастлива ли она...

Но спрашивать было некому, решительно некому — Темнота, кажется, существовала только для Ширен. Или в Темноте существовала только Ширен — в сущности, это почти одно и то же.

Лишь иногда она слышала перезвон бубенцов на колпаке и песенку своего шута Пестряка: «На дне морском мертвые девочки хоронят живых, я знаю, уж я-то знаю».

Ширен тогда затыкала уши и старалась не слушать — да и кому понравится слушать песенки про мертвых девочек? Матушка говорила ей, что Пестряк обезумел после того, как много дней провел в море, — и, наверное, была права.

Ширен не слушала, и постепенно звон исчезал. С ней оставалась только Темнота.

Но как она оказалась в ней, Ширен не помнила...

Вот она учит историю с мейстером Крессеном — учит, учит, что-то говорит, что-то спрашивает, и постепенно ее глаза смыкает необычная, вязкая усталость.

Вот она чувствует, что ее куда-то несут; чьи-то голоса молят о помощи, говорят: «Серая хворь забирает принцессу!» — но что, почему — непонятно.

Еще мгновение, и она проваливается в Темноту.

...или, вернее будет сказать, помнила — но не понимала. Но она об этом нимало не беспокоилась.

Ее Темнота была теплой, пушистой и ручной — не Темнота, а Темнотенок. Иногда они вместе играли в прятки: Ширен пряталась внутри Темноты, в каком-нибудь укромном ее уголке, и та ее не находила.

Правда, иногда Ширен становилось скучно — и она пыталась понять, где кончается Темнота. Найти выход.

Та обиженно скулила, но не могла ее удержать...

* * *
— Серая хворь? — уточнил я. — Что это?

Ширен вместо ответа коснулась серой, будто окаменевшей, щеки.

— Если этим заболеет взрослый, он непременно умрет — болезнь распространится, и он станет каменным с ног до головы. Детей еще можно спасти, и потом они ни за что не заболеют снова и не заразят других («Не бойся, не бойся меня!» — кричали ее глаза. Ее глаза — простой рецепт: небо, незабудки, щепотка печали и звездного света!), хотя отметины останутся навсегда.

Голос ее зазвенел и истончился, как весенний ледок.

— Кое-кто говорит, что мы прокляты. Но в Темноте это было совсем не важно. Зря я ушла оттуда...

— А как ты ушла?

— Я же говорила, — вздохнула Ширен. — Какой ты непонятливый, хоть и умеешь летать. Мы играли в прятки — я и Темнота. А потом я увидела выход, и за ним была комната, а за ней еще одна, и еще...

В первой комнате жила Обида.

Это было крошечное, скорчившееся в углу существо, похожее на крысу — с вытянутым хоботком-рыльцем вместо остренькой мордочки.

Ширен вскрикнула и отшатнулась, а Обида протянула к ней розовые лапки и заскулила, зашипела, процеживая звуки сквозь острые зубы:

— Знаеш-шь, почему я здесь? Матуш-шка не любит тебя. Потому что ты девочка, слабая и болезненная, проклятая девочка! Отцу все равно нужен принц, мальчик, а не ты, не ты, проклятое дитя, проклятое, которого сторонятся даже с-слуги!

Обида скулила так противно, что Ширен опрометью бросилась к выходу, зажав уши.

И только толкнув дверь, она обернулась и что есть силы крикнула:

— Ложь!

Ширен вспомнила суровое лицо отца.

«Ты моя единственная дочь, — говорил он, — и нет ничего на свете дороже тебя».

Вспомнила мать с сердито поджатыми губами — и ее теплые и легкие руки, вплетающие ленту в волосы Ширен.

Эти хорошие моменты были такими редкими, но для противной Обиды и их оказалось достаточно...

Но, увы, недостаточно для Одиночества, ждавшего ее за следующей дверью.

Ширен, едва не оступившись, перешагнула маленький порожек и оказалась в комнате, точь-в-точь повторяющей ее покои — только было там непривычно пусто. Не было ни постели, ни сундуков с платьями, ни гобеленов на стенах.

Только голая каменная кладка.

У узкого окна стояла серая сгорбленная тень. Она обернулась — и Ширен с испугом разглядела на старушечьем лице потускневшие синие глаза, безучастно рассматривавшие ее из-под остатков седых волос, спадавших на лоб, и часть щеки — окаменелой, серой.

Призрак не сказал ей ни слова. Лишь смерил ее тусклым взглядом и вновь обернулся к окну, словно бы ждал кого-то — много-много лет ждал и не дожидался: лицо старухи было одновременно алчным и обреченным.

Ширен сглотнула и попятилась:

— Неправда...

Откуда ни возьмись налетел ветер и поднял с пола клубы пыли. Рассохшаяся, испещренная сетью трещин дверь жалобно заскрипела.

Старуха у окна оставалась все такой же безучастной.

— Позови Пестряка... и мейстера Крессена позови! — крикнула ей Ширен, выскакивая за дверь. — Ко мне они всегда приходили!

Следующая комната была наполнена пламенем — там жил Страх.

Дети не умеют с ним бороться, они могут только прятаться. Но где спрятаться в комнате, сверху донизу полной огня?

Ширен хотела было вернуться назад, к Одиночеству, но оно ее не пустило — на то оно и Одиночество.

Огонь пылал вокруг, из него раздавались знакомые и незнакомые голоса.

«Верите ли вы, королева? Верите вы Р'Глору, верите мне? Если поверите истинному богу, то дитя оживет».

Голос струился, почти обжигал, охватывал тонкой, горячей, пристающей к телу кожицей.

«Она близко, ваша девочка. Я чувствую ее. Верите ли вы, королева? Отринете ли ложных богов?»

Слова были тяжелыми, как десяток шерстяных одеял, уложенных друг на друга. Они окутывали ее жаром, сдавливали тело.

Ширен, охваченная пламенем-страхом, пронзительно крикнула, рванулась куда-то вверх и в сторону — и тут же ощутила, как ее подхватил горячий песчаный ветер.

— И так я оказалась здесь, — неуклюже закончила она. — Знаешь, я рада. Здесь куда приятнее, чем в той жуткой комнате.

* * *
Любой взрослый мог бы сказать, что это все ребяческие выдумки, и, конечно, потребовал бы доказательств.

«Видели ли вы что-то необъяснимое своими глазами?» — спросил бы он (взрослые отчего-то всегда ставят глаза выше сердца).

Будем же снисходительны к ним; я даже могу удовлетворить их любопытство на этот счет. Ведь кое-что необъяснимое я видел воочию.

В пустыне по ночам очень холодно — дуют ледяные ветра, вздымая волны песка. Так холодно, что, кажется, даже кости изнутри вот-вот покроются корочкой льда.

Но однажды ночью, когда я открыл глаза, воздух дрожал от жара.

— Иди ко мне, маленькая принцесса, — шептал песок, и на нем сами собой возникали следы, загоравшиеся алым по контуру, как будто по песку проходили огненные невидимки.

Я не смел пошевелиться, не смел вскрикнуть, а таинственные следы тем временем подбирались все ближе — ближе к Ширен. Странные шепоты («На дне морском стальные птицы вниз летают и в воде пылают, я знаю, я-то знаю...»*) текли в разогретом воздухе мучительно и вязко, как застывающий клей.

«Это мне снится», — понял я внезапно. По лбу стекла тонкая струйка пота. Снится — или нет?

Я изо всех сил ущипнул себя за запястье. Боль пришла неожиданно; разбуженная моим криком Ширен, словно вспугнутая птица, широко распахнула глаза — и все исчезло в тот же миг.

До сих пор я гадаю, что это было. Видение усталого разума? Или, может быть, я каким-то невероятным образом смог увидеть ее сны?

Или мне позволили их увидеть?

Я не знаю. Пожалуй, и не хочу знать.

* * *
С тех пор Ширен как будто боялась замолчать. Она говорила и говорила о своем мире — о своей стране, ее бесчисленных королях и королевах, о людях, которые приручили драконов, а вместе с ними — и небо. О неведомых мне лордах и леди. О замках и реках. О книгах и животных — и поток ее рассказов все не иссякал, а я не осмеливался ее перебить.

Все, о чем она говорила, точно наяву возникало перед глазами — я словно вместе с нею видел эти необъятные просторы: от ледяных рек на севере ее страны до жарких песков на юге.

Видел высокое небо, знавшее бесконечное лето — и бесконечную, длившуюся десятилетиями зиму.

Видел людей, которые там жили, — леди в тонких кружевах и крестьян в грубых лохмотьях.

Видел лед и пламя.

И одновременно я вспоминал родной Лион — и какой странной, мучительной и сладкой казалась мне его обыденность и обыкновенность!

Я видел, я слушал и не перебивал.

Пока Ширен не перебила саму себя и не спросила голосом тоненьким и ломким:

— Как ты думаешь, я должна вернуться?

— А ты можешь? — усомнился я.

— Огонь зовет меня, — сказала Ширен, жалко ссутулив плечи. — Во сне. Хотя я не знаю, может быть, это ты — сон, и Темнота — сон, а огонь настоящий. Он говорит со мной — и голосом матушки, и чужим — и велит не бояться: надо сделать только шаг! А я... я боюсь, так боюсь!

Она закрыла глаза и вздохнула.

— Мне ведь надо вернуться, правда? Теперь я вижу, что можно даже палочки научить летать, научить и назвать их само-летами — жаль, что твой сломан, и ты не можешь прокатить меня по небу. Может быть, и у нас в стране когда-нибудь будут такие палочки — и тогда я точно найду тебя и мы полетаем вместе, хочешь?.. Скажи мне, когда поднимаешься в небеса, сверху многое видно?

В горле встал комок, и я торопливо закивал.

Ширен, маленькая принцесса, медленно и торжественно кивнула в ответ.

— Я всем расскажу про твои летающие палочки, когда вернусь домой. Только обещай мне не грустить.

И я обещал ей — и Ширен ушла так же, как появилась, неожиданно и незаметно. Она просто вновь уснула рядом, держа меня за руку. Разумеется — чтобы не было так страшно. Ей вновь снилось пламя, и из пламени ее звали; я уверен в этом так, как будто и во сне был с ней и держал ее за руку. На сей раз я не видел огненных невидимок наяву и не слышал их голосов — я просто знал, откуда-то знал, что снилось Ширен.

Пламя окружало ее плотным кольцом и простирало к ней пылающие ладони. А она боялась, сжималась в комочек и плакала, но слезы мгновенно иссушал невыносимый жар. Голоса пели ей. Звали ее.

А потом Ширен решилась.

Она шагнула в пламя и исчезла без следа, вернувшись — я верю в это — в свой мир умерших драконов и королей, разучившихся летать. В мир, где ее очень ждали. И пусть ждали ее еще и обида, и страх, и одиночество — она уже была сильнее их.

Исчезнув во сне, Ширен исчезла и для этого мира.

Проснувшись утром, я не нашел ее рядом — лишь в ладони осталось дрожащее тепло, как от упорхнувшей птицы.

Я звал, кричал до хрипа, ощущая, как горло что-то царапает. Это, конечно, был песок, красный песок Сахары.

Я звал, зная, что Ширен уже там, где до нее ни за что не докричаться.

Я не нашел ее тогда — и теперь уже, верно, нескоро найду.

Маленькая принцесса растаяла точно сон, будто ее и не было, и песок с ветром за ночь уничтожили все ее следы.

* * *
Я обещал Ширен не грустить о ней.

Но все равно сердце до сих пор сжимается, когда я вспоминаю ее глаза.

Наверное, чтобы не грустить, мне нужно подняться в небо на своих «летающих палочках» с большой ложкой — в мае, непременно в мае, майская синева — самая чистая! — и зачерпнуть этого неба.

Захватить заодно из-за ближайшего облака пару звездочек, а после спуститься вниз, на поле, полное незабудок.

Положить небо в кастрюльку, перемешать с лепестками самых синих на свете цветов... истолочь звезды в легкую серебряную пыль и всыпать сверху.

Нет, я не забыл еще один ингредиент — печаль. Я не забыл, потому что верю: маленькая принцесса больше не грустит.

А потом мне останется только подняться вверх — выше, выше: чем ближе к земле, тем меньше видно! — и ждать, пока за мной прилетит Ширен.

Может, на самолете.

А может быть, на драконе.

___

*Немецкий ветеран Люфтваффе 86-летний Хорст Рипперт, пилот эскадрильи «Ягдгруппе 200», потом журналист, заявил о том, что это именно он на своем истребителе «Мессершмитт Ме-109» сбил Антуана де Сент-Экзюпери (видимо, он его убил или тяжело ранил, и Сент-Экзюпери потерял управление самолётом и не смог выпрыгнуть с парашютом). Самолет вошел в воду на большой скорости и практически вертикально. В момент столкновения с водой был взрыв. Самолет был совершенно разрушен. Его фрагменты рассеяны на огромном пространстве под водой.
 

Леди Игла

Присяжный рыцарь
Ощущения после прочтения- грусть, или даже грустенок. Светлый такой, тоже пушистый, с голубыми глазами. :) Очень понравился рассказ, прям жду-верю-надеюсь в ее возвращение:
Жертва жуткого эксцесса
Ширен- юная принцесса,
Вновь из пепла возродится,
Отряхнется, оглядится,
Покажет жрице свой кулак:
Ну здравствуй, тетя, I m back… ;)
 

Creamson Bear

Присяжный рыцарь
Очень красиво написано!
Ни разу никогда с такой болью не переживал смерть литературного или кино-персонажа.
И сцена из сериала едва ли не самая ужасная сцена в кино вообще. Ударили бедного зрителя по всем болевым точкам сразу. Гораздо страшнее чем какая-нибудь "Необратимость"...
 

Птица Элис

Оруженосец
Creamson Bear
Пожалуй, соглашусь. Это было страшно - и мне поневоле вспоминались строчки из мюзикла Последнее испытание. Бессмысленно, как всякая жестокость, жестоко, как бессмыслица любая. Только Ширен, в отличие от Крисании, вообще ничем такую гибель не заслужила.
Впрочем, события фика отношения к сериальной гибели Ширен не имеют. Таймлайн - вскоре после ИП, маленькая принцесса умирает от рецидива серой хвори, Мел пытается ее спасти.
 

Creamson Bear

Присяжный рыцарь
Да, хорошо, что наша фантазия и наши литературные впечатления позволяют как-то увести в сторону от страшного. Как в реальном мире так и в вымышленном. У меня как-то случилось отторжение на многих уровнях. Слишком уж несовместимо такое событие как жертвоприношение Ширен с миром Средневековья и даже миром эллинской культуры. Там могла быть Бог весть какая жестокость, но не такая. Слишком много совершенно надуманных ситуаций, нелогичных и невозможных придумали именно сценаристы, чтобы подвести именно к такому событию и шокировать им зрителя. Ну и наконец, это вообще,увы, минус сериала, но тут он проявился как-то совсем уж жестко . Герои ведут себя то действительно как обитатели иного мира (как правило когда надо совершить какое-то злодейство), то вдруг становятся совершенно современными людьми. Логику создателей сериала понять можно - зритель будет сильнее сопереживать герою, если сможет ассоциировать себя с ним... А тут... Что-то буквально кричит, что суровый правитель древнего мира, отправляя дочь на смерть (если бы такое произошло) совсем не то и не так бы ей бы говорил. И принцесса Того Мира воспитанная совсем в других представлениях о достоинстве и смерти, самую ужасную смерть встретила бы как-то иначе, а не просто несчастной испуганной девочкой.... Ну это так... Еще раз спасибо за интересную вещь.
 

Птица Элис

Оруженосец
Creamson Bear
Не за что.
Нет, в эмоции несчастного испуганного ребенка верится. Она же маленькая еще, какой выдержки тут можно требовать? Что касается мифологической составляющей - мне сразу пришла на ум хотя бы Ифигения, так что с архетипами тут тоже все в порядке.
Да и в концепцию Мартина сама жертва вполне укладывается. Другое дело, и в чем я с вами абсолютно и решительно соглашаюсь, то что подвели к этому абсолютно неверибельно.
 

Creamson Bear

Присяжный рыцарь
Creamson Bear

Нет, в эмоции несчастного испуганного ребенка верится. Она же маленькая еще, какой выдержки тут можно требовать? Что касается мифологической составляющей - мне сразу пришла на ум хотя бы Ифигения, так что с архетипами тут тоже все в порядке.
Да и в концепцию Мартина сама жертва вполне укладывается. Другое дело, и в чем я с вами абсолютно и решительно соглашаюсь, то что подвели к этому абсолютно неверибельно.
Ну, тут Вы правы, с одной стороны. С другой... Кабы сценаристы всегда, заботились о психологической достоверности! Не было бы этакого ужаса вовсе. Мне хотелось, конечно, чтобы Ширен, хотя бы смогла сказать отцу, что он совершил злодейство и предательство. С ее-то точки зрения оно однозначно так, ибо в Рглора она не верит. Не проклинала, и не изображала, как некоторые предлагали, христианскую святую ангела всепрощения... А вот что-то такое... А связь с мифом об Ифигении, да очевидна, но она внешняя. История Ифигении - ведь это все-таки не античная история, а античный миф и миф назидательный. И назидательность его именно, в том, что Ифигению заменили козой (как и сына Авраама). Логика ясная - боги суровы, но справедливы. Невинной жертвы не одобряют, хотя верность себе проверяют жестко. Четко и ясно! А вот как историю Ширен и ее отца в сериале увязать с какой-то теологией? Бог, которому приносят такую страшную, жертву недостаточно силен, чтоб даровать победу? Или он напротив разгневан и Станиса покарал? Или там какая-то иерархия или противостояние высших сил, один за жертвы, другой против, но кто главнее и сильнее? Может и вовсе никаких богов нет.
А там еще и явных ассоциаций с Новым Заветом накидали...
"Тот, на кого ты смотришь, здесь пронзенный,
Когда-то речи фарисеям вел,
Что может всех спасти один казненный.
" (с)Данте.

И Меллисандра - Каифа. Повесившаяся мать - это уж совсем, "для тех кто не понял намека". И Станис в одном лице и Ирод и Пилат, умывший руки. И его армия, как еврейский народ, получающий вместо обещанного лукавым Каифой мира, в конце концов разгром от римлян-язычников, разрушение Второго Храма и прочий экстерминатус. Слабо верится, что это случайно. А и В сказано, но буквы Б в словаре просто нет. Сложно как-то...Уж слишком. Мы то понимаем, что реальный Бог это Его Величество Рейтинг, но все-таки как-то надо тщательнее.
Мне представляется, что в книге гибель Ширен может быть обставлена ближе, к духу именно Средневековья и не столь эпично. Ее могут убить как "нечистую", например, в результате какого-то мятежа в Дозоре и т.п. В книге слово "нечистая" уже сказано -по Чехову ружье на стене (или даже на Стене) висит, как это ни печально.
Вот такие у меня сложные впечатления, впрочем, я явно ухожу в оффтопик.

PS А Вы слышали историю про найденное в Средиземном море кольцо Экзюпери? Даже если это красивая легенда. Как-то уж очень оно красиво. В духе Вашей истории, мне кажется.
 
Последнее редактирование:

Птица Элис

Оруженосец
Оффтоп интересный, и если б серию писал Мартин, можно бы даже поспекулировать на эту тему, но увы. Там царствует ее величество внезапность во всей красе ее безобоснуйности.
А что касается обвинений в предательстве... Ну хе. Можнт быть, если б было чуть больше времени, а не просто за минуту схватили-сожгли, и слова сказать не дали. Это совершенно нормально, что она плачет и кричит.
Однако если б и Ширен, и Станнису дали это время, эпизод смотрелся совсем бы уж дико.

О кольце, увы, не слышала, иначе бы точно привязала его к фику:) На самом деле, я не очень углублялась в тему - работа конкурсная, дедлайн поджимал, поэтому креативить пришлось с Маленьким принцем в одной руке и парой статей в другой.
 

Creamson Bear

Присяжный рыцарь
Однако если б и Ширен, и Станнису дали это время, эпизод смотрелся совсем бы уж дико.
Тут можно спорить, но это вряд ли продуктивно. Я только тут вдруг сам себе возражу и выступлю адвокатом сценаристов. Ведь в чистой литературе-то легче! Бумага, все стерпит, а в сценарии надо учитывать и иные реалии. Это также как при анализе пьес Шекспира забывают, что он их писал под конкретных ему хорошо знакомых актеров с известными ему талантами, внешностью и прочим. Так и тут. Могу себе даже представить спор сценаристов: "Нас за эту сцену все равно будут проклинать, но...Ну вот, допустим, она уже знает, что идет на смерть, пытается не рыдать ибо принцесса, леди... Замечает Станиса и вот это: "Смотрит на отца, их взгляды встречаются..." Сильно, но извини, друг, а девочка это вообще сыграет? Ей и так достанется. Ты представляешь, что это должен быть за взгляд? А? Нет, давай проще и понятнее... И вот это: "Падает вниз горящий деревянный олень" - вычеркивай. Выразительно, слов нет, но нас за такую выразительность точно линчуют!"

Но посмотрим, как представит ситуацию сам создатель этой вселенной.
И как сюжет пойдет дальше в сериале. Я от сценаристов ничего доброго не жду, но уже чисто "научный интерес", такой взрыв эмоций был нужен, только чтоб его забыть как кошмарный сон или еще какие-то "волны" пойдут .

Насчет кольца Экзюпери когда-то читал, что рыбаки нашли его кольцо в море и передали другу, который тогда был еще жив. Сейчас стал гуглить, вроде не кольцо, а браслет и т.п. Первая версия тогда показалось более романтичной.

Еще мне очень нравился финал французского фильма о Экзюпери. Не знаю, видели Вы его или нет. Там как бы взгляд с самолета, бегущая навстречу вода в лучах солнца и слова Экзюпери титрами. "Если меня собьют я не о чем не буду жалеть, я не люблю грядущую цивилизацию роботов..."
 
Последнее редактирование:
Сверху